Я не сразу разглядел буту в разрезе ее глаз. Вначале вздернутая стрелка в уголке казалась черточкой макияжа. Когда Юваль поворачивала голову или переводила взгляд с одного объекта на другой, глаза меняли форму. Черты необычно подвижны. Брови слетаются, образуя две симметричные складки, изображающие сомнение – «что-то не складывается в этой истории» или «что-то я упустила». Лишь только сомнения развеиваются, брови разлетаются в натянутые тетивы, выражая удивление или интерес к неожиданному обороту. Затем мягко и неторопливо воспроизводят округлость миндалин, подготавливая глаза вглядываться в значительные или неважные детали длинных скучных или исключительно интересных повествований.
Как ни меняются выражение лица и свет, падающий на него, некоторые особенности неизменно присутствуют. Интерес к каждому слову, произнесенному мной. Усилия не упустить нечто исключительно важное. Спокойствие, присущее сильным и уверенным в себе людям.
Внешность Юваль имела две особенности: к ней нелегко привыкнуть и невозможно забыть. Я встречал красивых женщин с безупречными, отточенными и утонченными чертами. Прочитав такое лицо, к нему хочется возвращаться и перечитывать вновь и вновь, но лицо платит дань за каждое новое прочтение, понижая остаточную стоимость, и все, что со временем остается – линия, изгиб, цвет, бархат кожи в некоторый момент перестают тревожить, а чуть позже – и привлекать.
Лицом Юваль было невозможно насытиться. Чем больше вглядываешься, тем более убеждаешься – не лицо, а то, что бессильно оно скрыть собой, вызывает интерес.
«Как прекрасно ты об этом подумал» – так слушала мама, а Юваль нарушала некогда установленное и годами проверенное правило – кроме мамы никто так слушать не умеет. Тезис, к которому мы пришли вместе с мамой в моей, ставшей далекой, юности, «человек привлекателен не своей необыкновенностью, а тем, что вселяет в другого ощущение его собственной исключительности» без особого успеха я пытался использовать всю жизнь. Юваль показывала мне, что он в действительности значит и как надо им пользоваться. Незначительная между нами разница: я знал принцип, но, сомневаюсь, мог ли его применять. Юваль пользовалась им, не подозревая о его существовании.
Юваль не возражала моему разглядыванию, пользовалась им, чтобы изучать меня. «Мужчина выдает все свои секреты, когда рассматривает женщину»
Как и подобает обычной женщине, способной видеть и анализировать разрозненные фрагменты чужой распаявшейся и распоясавшейся памяти, сложить из ее обломков события и характеры людей, Юваль поразительно уверенно двигается вглубь нашей жизни, так мало ей знакомой, будто делает это, основываясь на полдюжине надежных, ясно мыслящих и независимых источников.
Конечно, и Юваль не безгранична в своем могуществе. К примеру, дать понять недоумку среднего возраста, как она необходима ему, чтобы найти теплый мир потерянной близости, который и существует-то только благодаря загадочным и магическим механизмам, спрятанным за лучистыми смоляными глазами. Я бы не хотел быть тем идиотом среднего возраста. Но кто меня спрашивает…
Образовалась короткая заминка, которой я распорядился со всей неловкостью, на которую только способен. Три месяца не узнавания мамой моего телефонного голоса и неприятия напоминаний обо мне Илаем я был приторочен к призрачной надежде «заполучить ее назад во всем домартовском великолепии и близости со мной простым появлением в панораме ее взгляда». Этого не случилось. Пришло время обуздать упрямство, вернуться в реальность, принять факт, что я больше в ней не существую.
Надежда покидает угловой кабинет, прихватив краски и кислород. Юваль странно смотрит на меня. «Не торопись», – останавливаю себя. Провожу некоторое время в замешательстве. Юваль продолжает не вмешиваться, становится все более неприметной, будто готовиться исчезнуть вслед за мамой.
Слабая попытка успокоить себя – «это всего лишь реакция на встречу с мамой». Как удачно сказано – «просто реакция». В этом «просто реакция» я должен провести всю оставшуюся жизнь.
Когда несколько часов назад она смотрела сквозь меня, незначительного, невидимого, я рассчитывал обойтись малой кровью. Тешила мысль – это вовсе не так ужасно, как ожидал, готовясь три месяца к встрече.
… и лавина сорвалась…
Виски бешено барабанят, грудь расплющивается воздушными, водяными, ртутными столбами. Влажная рябь с густыми потеками заволокла угловой кабинет, и на меня со всей безысходностью навалились отчаяние, слабость, дрожь и безразличие. Цепляюсь за солнце, затемненные стекла кабинета, стройные гренадерские ряды цветных томов рядом с обшарпанными ополченцами старой зачитанной периодики. За черные миндалины, раскрытые в беспокойный взгляд, за "узи", целящийся в меня со стены.
