Альфа расквартирована в соседнем дворе, но является достопримечательностью всего квартала. Приветливая и до неприличия любопытная, она не пропускает ни одного события – футбольный матч дворовых команд, разгрузку продуктового фургона, встречу старых приятельниц, приостановившихся удивиться новостями и обменяться сплетнями. Она безразлично, стараясь оставаться неприметной на ненавязчивой дистанции, жадно прислушивается к словам. С удовольствием узнает знакомые, запоминает новые, беззвучно их повторяя. Ей всё интересно и всё надо знать.
У меня с Альфой особые отношения. Мне так кажется. Ей, наверное, тоже. Мы никогда об этом не говорим. Мы «об этом смотрим». Нет, мы «об этом видим». Я вижу в ее глазах, повороте и наклоне головы, по тому, как она высвобождает себя из предшествующих моему появлению контактов и обязанностей.
Кажется, я для нее часть чего-то большего, чем я сам. Это еще и воздух вокруг меня с особым благоуханием. Звуки, издаваемые моим телом (мне самому неслышимые) или им отраженные. Ей недостаточно приветствовать меня, ей недостаточен я сам. Необходимо познать меня во всех необычностях каждый раз неповторимой встречи.
Подобная степень близости была для меня приятна и удовлетворительна. На большее я не претендовал. Казалось, и Альфа не предполагала особых изменений, пока в одно сентябрьское утро не выступила с предложением поднять на новый уровень наши отношения. Предложение было с удовольствием принято, и наша связь счастливо продолжалась следующие четыре года с моих десяти до четырнадцати лет. С неизвестной ни одному существу на свете кроме собаки верностью и незнакомой ни одной собаке педантичностью Альфа ежедневно провожала меня в школу.
Породу Альфы я не только не знал, но мне было крайне досадно, когда некий знакомый знаток однажды открыл мне секрет ее происхождения. Секрет ненужный, неинтересный и неприятный. Что после этого изменилось? Я наблюдал, как общество выводило «благородные» гильдии партийных, исполкомовских и профсоюзных пород, передавая половым путем из одного поколения в следующее права и привилегии. Это вызывало во мне физиологическое отвращение. Еще более мерзким представлялось вмешательство людей в селекцию самых разумных животных на земле – управление процессом их любви и продолжения рода.
Меня мало интересовал нюх Альфы на секреты рецептов, таившихся под крышками кастрюль и скрытых за жаропрочными стеклами духовок в соседских квартирах. Меня восторгал ее исключительный нюх на людей. Как обходила она стороной тех, кого и я по возможности старался избегать. Как доверялась людям, которые и в моем табеле о рангах были отмечены высшей степенью благородства и порядочности. Я учился у нее с достоинством игнорировать тех, кто задирался, но не представлял реальной опасности. В то же время чувствовать скрытую, но подлинную угрозу и решительно на нее реагировать.
С восхищением наблюдал, как она это делала. Поворачивала голову и, бросив недвусмысленный взгляд на возможного обидчика, предупреждала «… подумай еще раз, я бы этого не делала…». В нескольких редких случаях этого оказывалось недостаточно. Тогда следовало второе, на этот раз, последнее предупреждение – голова вытягивалась вперед, уши выпрямлялись назад, пасть чуть приоткрывалась так, что два клыка обнажали свое страшное величие, шкура над клыками собиралась в складки. Только один раз я стал свидетелем того, как ее вынудили привести в исполнение свою угрозу.
Улица наша просыпается рано и без проволочек настраивается на потоки пешеходов, спешащих втиснуться в городской транспорт. Торопились не все. Были, конечно, исключения. Я был одним из них. Независимый от спорадически работающего транспорта, спроваженный мамой из квартиры за двадцать пять минут до стартового школьного звонка, четырнадцать минут спустя я пересекал финишную полосу начала учебного дня. Если, конечно, повезет, и автомобильный караван не перережет тропу моего восхождения к вершинам знаний расщелиной, а в особо тяжких случаях ущельем. Все же транспорт добирался и до меня, исключения – если не услугой, то препоной на пути. И та перстом указующим распределяла, какой группе мне в тот день принадлежать. Ватаге счастливчиков, в удобстве раскладывающих учебные принадлежности на покатых партах, или орде опоздавших, понуро рассматривающих собственные незатейливые тени на нерадиво отбеленных стенах, вдоль которых с позором были выстроены.
В то утро я заметил нечто необычное. Нет, необычное я примечаю каждое утро. Какой смысл бессмысленно тратить время на ежедневную ходьбу в школу, если, не теряя понапрасну времени, можно делать важные открытия. В этом смысле необычность превратилась в повседневность и от того приобрела еще большую привлекательность.
