— Это понятно, — сказала Ольга. — Мы тоже лет в четырнадцать — я про монастырскую школу — держали его портретики под подушкой, мы все тогда были ужасно левые, барышни из лучших семей… За портретики нас однажды выпороли, что нам только прибавило левизны. Вообще, я думаю, он мог бы стать хорошим поэтом. Ты не читал его письмо из Боливии лидеру аргентинских повстанцев? Нет? Слушай: «Сквозь пыль из-под копыт Росинанта, с копьем, нацеленным на преследующих меня великанов, я спешу передать вам это почти телепатическое послание, поздравить с Новым годом и крепко вас обнять. Свои пожелания я доверил мимолетной звезде, повстречавшейся мне на пути по воле Волшебного короля…» — Она коротко, зло вздохнула. — Вот только, когда взрослеешь, начинаешь понимать, что эти левые поэтические натуры, дай им волю, кровью все зальют, до горизонта. — Ее тонкие пальцы сжали плечи Мазура почти до боли. — И надо их стрелять, стрелять, если нельзя иначе… — И вновь расслабилась, тихонько рассмеялась. — Знаешь, а за эту сучку и в самом деле орден полагается. Министр внутренних дел поклялся честным словом кабальеро, что в течение часа добьется от президента ордена для любого, кто прикончит Викторию, Пабло или Эстанислао… Будь этот герой хоть распоследним висельником из бандитских кварталов столицы… Серьезно. «Санта-Роса», с мечами, красивая штука, носится на правой стороне груди, дает определенные привилегии… Когда вернемся, я скажу дону Себастьяно, а тот позвонит министру…
— Вот уж спасибо, — сказал Мазур. — Только не стоит. Я как-никак дипломат…
— Да какой ты дипломат, милый? Терминатор ты у меня…
— Все равно. Как-то не к лицу мне получать ордена за местных террористок.
— Сложная ты душа. Ладно, вместо ордена… только без рук, я сама…
Отплывали даже не на рассвете — в тот странный и зыбкий час, когда полумрак еще окончательно не разделился на свет и четкие тени. Над рекой стоял молочно-сизый туман, насыщенный странными лопочущими шорохами, деревянными постукиваньями и резкими вскриками гигантских мохноногих лягушек, неизвестно за каким чертом бодрствовавших в эту рань.
Мазура с Ольгой разбудил Кацуба, просто-напросто принявшийся потряхивать снаружи палатку, пока они не вскинулись. Одевшись, вылезши и по-простецки справив за хижиной неотложные дела, в темпе осушили по баночке саморазогревающегося кофе, как истые аристократы. Появился Бокаси со своим дряхлым ружьецом и небольшим узлом в другой руке. От кофе он тоже не отказался. И покинул свою хижину навсегда, не оглядываясь, упруго шагая впереди словно бы даже с облегчением.
Прошли с полкилометра между хижинами — там еще царила тишина, даже собаки не брехали, укрывшись неведомо где. Вышли к реке, окутанной понемногу таявшим туманом. С дюжину разнокалиберных лодок было привязано к вбитым в берег покосившимся колышкам. На большом плоском камне восседал сеньор алькальд, поеживаясь от утренней прохлады, прикладываясь к большой бутылке без всякой этикетки, где плескалось что-то мутно-зеленоватое, судя по запаху, ядреное. Слегка опухший, в растянутом полосатом свитерке под пиджаком, алькальд крайне напоминал родного отечественного бомжа, Мазур едва не спросил его по-русски, как дела.
Бокаси стал проворно отвязывать большую тупоносую лодку из почерневших досок, в которой Мазур опытным взглядом моментально опознал штатную спасательную шлюпку класса «Скат» образца 1915-го, некогда украшавшую собою военные корабли испанского флота. Примерно того же возраста, на первый взгляд, был и подвесной мотор — должно быть, именно такие стояли на первых аэропланах Блерио или, учитывая здешнюю специфику, Сантос-Дюмона. Веры в него не было ничуточки.
Алькальд, отведя Ольгу в сторонку, что-то долго и несколько униженно толковал. Просияв после ее ответа, энергично принялся помогать — зацепил багром лодку, едва не пробив ветхий борт насквозь, развернул ее параллельно берегу, чтобы странники не замочили ноги. Кое-как они разместились, разложили багаж. Алькальд помахал вполне дружески, что-то бормоча. Стоявший на корме Бокаси упер в дно длинный шест, оттолкнул лодку от берега — и деревенька сразу же скрылась в тумане.
— Что он там чирикал? — спросил Мазур.
— Почтительно интересовался, как ему теперь быть с нашим самолетом. Я подумала-подумала, да и подарила ему самолет — ну, не ему персонально, всей деревне. Они его за пару дней утилизируют так, что абсолютно все пойдет в дело… По-моему, правильно поступила.
— Абсолютно, — кивнул Мазур, поеживаясь от промозглой прохлады.
— Сейчас я вас буду лечить, — заявил Кацуба, полез в свой нетолстый рюкзак и извлек литровую бутылку из-под виски, до винтовой пробки наполненную чем-то светло-зеленым, мутноватым. — Еще вчера вечером выменял на крючки с леской…
