Он, держа на коленях автомат, зорко наблюдал за стеной леса — родственнички и в самом деле могли выйти на тропу войны. Бокаси, наконец, после долгих усилий завел дряхленький мотор, грохотавший не хуже двигателя гоночной машины. Наверняка в радиусе пары-тройки километров по обоим берегам было слышно. Кацуба поневоле замолчал — ни один певец не выдержал бы конкуренции с тарахтящим движком.
Коряг, гнуснопамятных по Уакалере, тут не было — видимо, эта речушка не имела связи с теми, что брали начало в горах, и потому плавучего мусора почти не встречалось. Если бы не кровососущий гнус, прорывавшийся сквозь любые заслоны репеллента, плавание выглядело бы чуть ли не пикником — а так пришлось снова кутаться в накомарники.
Бокаси, сидевший возле мотора, перекрикивая его треск, о чем-то принялся расспрашивать. Кацуба фыркнул, Ольга слегка порозовела.
— О чем это он? — спросил Мазур.
— Индейские глупости… — отмахнулась она.
— Почему же глупости? — осклабился Кацуба. — Вполне дельные уточнения. Наш друг интересуется насущными подробностями того, как у городских белых принято мстить. Цивилизованный индеец, видишь ли, если ему в походе сопутствует его женщина, после того, как добросовестно и педантично перережет глотки всем врагам, со всем старанием принимается любить означенную женщину прямо на месте схватки. Пролитие крови, видишь ли, должно непременно сопровождаться пролитием животворящего семени — круговорот жизни и смерти в природе… ну, дальше сплошная философия. Словом, он как раз и интересуется насчет вас — что там у белых на сей счет принято…
Ольга не особенно сердито, но все же не без суровости произнесла несколько длинных фраз. Кацуба шепотом перевел Мазуру:
— Ехидно спрашивает, как смотрит индейская философия на тот факт, что женщина в данном случае не уступает своему спутнику в умении и желании разделаться с врагами, а следовательно, тоже является воином.
— А он? — спросил Мазур, когда Бокаси, закатив глаза, откликнулся длиннейшей тирадой.
— Сокрушается, что в мире становится все меньше порядка и древнего благолепия, — коли уж женщины не только ходят в мужских штанах, но и на равных участвуют в благородной мужской вендетте. Очень его возмущает упадок нравов.
— Интересно, как это совмещается со вчерашним инцидентом?
— Да так и совмещается — без сучка без задоринки. Изменила — получи мачете по темечку, в этом как раз кроется порядок и древнее благолепие.
— Вообще-то смысл есть… — мечтательно сказал Мазур. — В этом их древнем благолепии…
— Ну конечно! — возмутилась Ольга. — Я не сторонница феминисток, однако…
Бокаси, решительно хлопнув ее по плечу, заставил замолчать. Проворно дернул какой-то шарик на кожаном ремешке, и мотор смолк. Двумя тычками шеста индеец направил лодку к правому берегу, к чащобе.
Мазур с Кацубой схватились за автоматы.
Труп лежал ничком, наполовину в воде, над которой виднелся только затылок с завитками иссиня-черных волос. Руки вытянуты, загорелый, худой и почти голый — из одежды лишь ветхие джинсы, грубо обкромсанные выше колен. Судя по ороговевшим подошвам, человек всю свою сознательную жизнь проходил, не обременяя себя обувью.
Бокаси, обронив пару фраз, переступил через борт — на нем были домотканые штаны до колен, крайне удобные для того, чтобы бродить босиком по мелководью. Навалившись на шест, Кацуба вытолкнул лодку подальше от берега и удерживал на месте.
Проводник с невозмутимым лицом перевернул труп на спину. Стоя в воде, присел над ним на корточки, потрогал. Державший лес под прицелом Мазур без труда рассмотрел, что горло у покойника прямо-таки перехвачено до шейных позвонков — очень похоже, мастерским ударом мачете. Вся кровь уже успела стечь в реку, жуткая бледная рана походила на сюрреалистическую улыбку.
Повинуясь жесту проводника, Кацуба подогнал лодку, индеец ловко запрыгнул в нее, почти не качнув, забрал шест у Кацубы и выгреб на середину. Лицо у него, хотя и невозмутимое, не было вовсе уж деревянно-куперовским, и Мазур легко определил: проводник не на шутку встревожен…
Хуже нет быть свидетелем разговора, в котором не понимаешь ни слова, особенно в такую минуту. Вот уж действительно, плывем, как кабальеро в старину: именно так все и выглядело во времена Кортеса, надо полагать, когда трупы с перерезанными глотками были привычной деталью пейзажа…
Трое тихонько переговаривались, Мазур ежился от нетерпения, поводя толстым из-за глушителя стволом автомата.
И наконец уловил хоть что-то понятное — явственно прозвучавшее слово «барбарос».
— Лесной индеец? — спросил он.
Ольга кивнула:
— Типичный. Где-то поблизости, Бокаси уверяет, селение.
— Что, очередная жертва незаконной любви и ревности? — попытался пошутить Мазур.
Не вышло шутки — спутники смотрели на него скорее досадливо, как на несмышленыша, не понимающего очевидных вещей.
