Возвращение в Михайловское полностью

«Итальянская опера? Боже мой! «– это представитель рая небесного» – восклицал он, прослыша о готовящемся приезде в Петербург знаменитых итальянцев. В Одессе были свои итальянцы – труппа Замбони. Труппы приглашались на один-два сезона, потом их сменяли. Сам Замбони был некогда знаменит и пел в Ла-Скала. Говорили, Россини готовил для него своего «Цирульника». Но после что-то произошло с голосом – маэстро переехал в Петербург, потом еще куда-то, и сам не заметил, как очутился в Одессе. Это был закат. Теперь его голос походил на женщину со следами бывшей красоты. В труппе была примадонна Каталани – не та самая Каталани, всем известная – а невестка ее, жена ее брата, что, согласитесь, не одно и то же. Юная Витали была прелестна, а пела только неплохо, и все. Тенор Монари был премилым, но голос его частенько слышался лишь в первых рядах. Прочие певцы не годились никуда. Как все кругом, Александр был без ума от Россини – только подсмеивался над глупостью оперных либретто. (Он не представлял себе, что будет, когда начнут выпевать его слова! Он упрекал Вяземского, который подрядился сочинить для кого-то либретто: «Как ты мог лечь под композитора? Я бы и для Россини не пошевелился. Чин чина почитай!» При всей его любви к музыке его раздражало, что слово здесь играет последнюю роль. – Им все равно, что петь! Хотя… возможно, знал про себя, что для Моцарта он бы пошевелился!)

Эта пьеска (Кенье и еще кого-то), по которой была создана опера – шла когда-то в Петербурге в его лицейскую пору и, как ни странно, пользовалась успехом.

Сюжет?.. Юную служанку (ее зовут Аннет) обвиняют в краже серебряного прибора и по закону присуждают к смерти. (И кто придумывает такие законы? Впрочем, что-то в этом роде было у де-Сада!) У девушки есть, конечно, жених или возлюбленный – молодой и красивый, но ее домогается старый сластолюбец – судья (по имени Бальи). В самом конце выясняется, что прибор украла вороватая сорока. Все.

– Перестаньте мельтешить! – сказала Елизавета Ксаверьевна, и он весь смялся, сник и, когда опустился на стул рядом с ней – ощутил тепло… Не сразу – но почувствовал. То, о чем нельзя было даже мечтать. Как потом за рождественским столом в Тригорском.

Почему одно тепло – теплее другого? Хотелось заплакать. – Печальные глаза Анны визави. Эта Анна, та Аннет… Обретать – значит, быть готовым к потере. Вот все! моя телега жизни. Не могу любить – ибо не готов к страданию. Увольте! Покуда не готов!

…Где-то в середину действия вклинивалась история отца девушки. Его тоже присудили к смерти: он ударил офицера и бежал. Его разыскивают, он прячется у дочери. Но у нее появляется ищущий ее благосклонности судья… Бумаги об отце доставляет к тому же Бальи некто Подеста…

Судья. Вот на! Где мои очки? Какое безрассудство! Верно, я их оставил дома. Посмотрим, не могу ли я разобрать без них… (Пытается прочесть бумагу, отдаляя ее от глаз.) «Господин Бальи!»… О-о! «по предложенному при сем описанию… солдат… Эврард…»

Аннета (в сторону). О, небо!

Судья. Так и быть, не могу читать далее без очков… Но я вижу это – ничего особенного. Описание какого-то беглого солдата… Ах, да ты еще, милая Аннета, можешь потрудиться и прочесть мне эту бумагу!

Аннета. Я! Да для чего вы не пойдете лучше домой?

Судья. Это не стоит того… Прочти! Прошу тебя!

Аннета (в сторону, взяв бумагу). …препровождая к вам описание солдата Шампанского полка, приговоренного к смерти сего утра военным судом…

Эврард (отец девушки, в сторону). Я так и знал!

Судья. Как она мила, когда даже плачет… с жалостным своим личиком!

Прелестный диалог! Чушь собачья! Хорошо еще – по-итальянски – не так режет ухо! Хотелось рассмеяться, но было неудобно. Александр снова стал вертеться и заглядываться на ложи напротив. – Впрочем, музыка все спишет. Списывает. Россини! Европы баловень, Орфей…

Аннета. О, Боже мой! Все погибло, ежли я прочту, что следует!..

В конце двух или трех явлений любящая дочь, вместо примет отца, читает, как бы по бумаге, приметы совсем молодого человека. Отец может бежать. Антракт!

В антракте, сидя в креслах, Воронцов стал рассказывать окружающим, наружно не заботясь о впечатлении – или, будто, уверенный в нем – о своей недавней поездке в Тульчин, на царский смотр армии Витгенштейна:

– Государь при мне, на обеде, получил письмо Шатобриана[35] об аресте полковника Риэго. Сообщив об этом, он почему-то остановил свой лучистый взор на мне. Я сказал: – Какое счастливое известие, ваше величество! – И он огляделся вокруг в ожидании реакции.