Может, искушал слушателей – кто знает? Он был не так прост – Воронцов. Но это было уже в ноябре, когда все знали, что Риэго Фердинандом повешен. И прозвучало неловко. И чей-то одобрительный смешок был еще более неловким.
– Странно! – подумал Александр. – Или такими людей делает власть? – Ну, сказал и сказал… Чем хвастаться! Почему-то ему показалось, что графине это не должно было понравиться. И впрямь – кто ждал?
– Ужасно – то, что вы говорите, мой друг! – сказала графиня после паузы. – Право, ужасно! – Риэго, может, грешен был пред Фердинандом, не спорю, но… Он поплатился за это. Нам следует молиться о его душе. И о душе короля Фердинанда тоже. – Поднялась – и величественно выплыла из ложи. Минуту спустя за ней последовали и Александр с его другом Раевским. – Размять кости, – прокомментировал второй.
– Ну, как вам нравится ваш слишком либеральный начальник? – спросил его Раевский уже наедине. – Главное, он уверен, что государь, в самом деле, почитает его за либерала и выискивает в нем этот либерализм своим проницательным взглядом.
– А кто он, по-вашему? – спросил Александр.
– Придворный льстец. И только! (И, понизив тон.) Самое интересное – что они вместе спят! Представляете себе? Ну и – все остальное. Вас не удивляют такие вещи?
– А вас? – Александр был смущен.
– Меня? Потрясают! – сказал Раевский. – Потому мы с вами подождем жениться – не правда ли? – и медленно отвернулся с кем-то поздороваться.
Так в Михайловском, где-то в июле, среди планов Записок и прочих планов, и набросков трагедии – возникло вдруг:
Сказали раз царю, что наконецМятежный вождь Риэго был удавлен…«Я очень рад, – сказал усердный льстец,От одного мерзавца мир избавлен!»…Риэго был пред Фердинандом грешен,Согласен я. Но он зато повешен.Пристойно ли, скажите, сгоряча,Ругаться нам над жертвой палача?Сам государь такого доброхотстваНе захотел улыбкой наградить:Льстецы, льстецы! старайтесь сохранитьИ в подлости осанку благородства.Он понятие не имел, конечно, как отнесся государь к реплике Воронцова на обеде. И что думал Воронцов на самом деле… Больше всего ему нравилась последняя строка. Он повторял ее на разные лады – и даже напевал на мотив Россини из «Сороки-воровки».[36]
Кишинев. «Все утро провел с П… Умный человек во всем смысле этого слова.» Воспоминанье о Воронцове после его поездки в Тульчин невольно зацепилось за другое… (Они ведь всегда цепляются друг за друга, как колесики в часах.) За встречу с одним офицером, который служил, в Тульчине, – служит и теперь – и с которым он сам, Александр, познакомился в Тульчине – когда оказался там проездом в Каменку или обратно – в феврале 1821-го – их свел Сергей Волконский… (Теперь муж Маши Раевской… Скоро сообщит мне, что ей рожать!) Это был Пестель Павел Иванович, подполковник. Теперь, уж верно, полковник – слышно, командует полком. (Успокоилась ли, наконец, – его мятежная душа?..) Он свалился нежданно на Александра в Кишиневе – в апреле того же года – как-то ранним утром, что было, право, не совсем прилично, но Александр был рад гостям: кого он тут увидит в этом захолустье? Подполковник приезжал тогда в Кишинев по какому-то тайному заданию – чуть не самого императора (это касалось греческих дел). А был другом Орлова, маиора Раевского Владимира, Охотникова и всей компании кишиневских мечтателей. «Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и прочее. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю»… ну и так далее – запись нашего героя, всем известная, которую он, Слава Богу, не предал огню в свой час, как поступил со всеми прочими. И по ней можно хотя бы гадать – что было в других.
