Это евреи верят в своего грозного Бога. Ради страха иудейска… Или мусульманы… А у нас Бог – прощающий!.. – Он перекрестился куда-то в угол комнаты, откуда – глядел на него печальный Иисус российских деревень.
– Что баба? сосуд диаволов! Сосуд! Один обман – тьфу! И почему мы все пьем из того сосуда – никак не можем напиться? – добавил он и сплюнул – от чистого сердца.
Они еще дернули полстопки, четверть стопки – на посошок, и Александр отъехал. В седле его чуть качало…
За спиной его, в оставленной им жизни в Тригорском Прасковья Александровна говорила наедине с Анной Керн. Все прочие разбрелись по комнатам. (– Анна, кажется, сердится на меня! – думала эта Анна. – За что бы? Я никогда никому не хочу причинять зла – а уж ей-то!.. Видит Бог!) Пользуясь правом старшей, Прасковья Александровна слегка бранила племянницу:
– Я никогда не одобряла твоего отца и этот придуманный им брак! Он, видишь ли, хотел видеть тебя генеральшей! Зачем? Ты свидетель – какую малую роль я придавала в жизни чинам, положению… нет, в какой-то мере это нужно, не спорю… но чем за это платить – вопрос? Но я тебя я тоже немного виню, прости! Весь свет знает, что ты несчастна в браке. Разводись! Но ты остаешься и мучаешься – наглядно для всех. Потому тебя всегда окружают мужчины, которые ищут случайных связей и интрижек.
– О, знали бы вы, как мало это значит для меня! Но я жду любви и что она однажды осенит мою несчастную голову.
– Но ты рассталась с мужем и снова сошлась. Значит, что-то тебя держит в этом браке?
– Вы не знаете, как я могу разойтись – не имея ни гроша за душой… когда жалкие остатки моего малюсенького приданого разошлись во благо других детей моих родителей? Той же Лизы. Или брата. Вы думаете, они за это любят меня? Нет. Лиза, например, просто ненавидит!
– Это что-то новое… Я не слышала.
– Уверяю вас!
– Но все равно… В браке надо соблюдать некую сдержанность и не показывать горестей. Горестями нельзя щеголять, это дурной тон. И твой муж, я слышала, плохо это понимает… но он – сравнительно из простых… солдат! но ты…
– Я сдержанна. Если б вы только знали – как я сдержанна!
– Наверное… А счастье… Это такой трудный персонаж… на сцене человеческой жизни – так редко является. Скорей, невидимкой или обманной куклой. Ты думаешь, я была так счастлива в браке?
– Я уверена, тетя!
– А-а… Ну-ну, ну-ну!
– Разве не так?
– Не задавай, дитя, вопросов, на которые трудно сыскать ответ!..
И, пытаясь перевести разговор…
– А как дела Ермолая Федоровича? Я имею в виду службу?
– Ничего. Вы слышали. Он назначен теперь комендантом Риги. Значит, о дивизии уже не стоит мечтать. Это – отставка, почетная. И то… боюсь, это – заслуга столь порицаемой им жены – больше, чем его. Жена сумела понравиться государю. Муж, кстати, толкал ее к этому!
– Мне это неловко слышать, дорогая!
– Тем не менее – это так! Он просил меня. Даже обещал меня отпустить, если я добьюсь для него дивизии. Он тогда только числился при армии.
Он все думал, что русская армия не обойдется без него. Обойдется!
– Это звучит недобро. Тебе не кажется?
– Кажется. Но это так и есть! Он же перессорился со всем начальством. Сперва в Лубнах, с Ротом, потом во Пскове – с Лаптевым. Между прочим, все они очень хорошо и внимательно относились ко мне – и жалели меня… и даже многое прощали ему – из-за меня. Государь после встречи прислал мне фермуар с бриллиантами. Муж его после продал, деньги нужны! А он, мне говорили, в Варшаве стоил чуть не шесть тысяч ассигнациями.
– Мужья всегда продают наши драгоценности, когда им деньги нужны.
– И ваш тоже продавал?
– Да. И
– Государь мне говорил, что я могу во всем рассчитывать на его поддержку. Чтоб я считала его за отца…
– Ну да. У него таких дочек, дорогая моя, по всей стране… знаешь? Особенно среди штаб-офицерских жен. Не обольщайся! Уж прости меня Бог! Слышала, как его зовут в Европе? Северный Сфинкс!
– Удивительно, что мои родственники – даже самые близкие – склонны во всем винить меня! А родственники мужа – напротив, жалеют… потому, что хорошо знают его характер. Даже его любимый племянничек, которого он невесть зачем – ввел в мой дом в качестве неизвестно кого!.. То ли приемного сына, то ли… Но я не Федра! Не Федра!.. к сожалению.
– Что ты хочешь этим сказать? – тон тетушки был вовсе испуганным.
– Ничего. Мои вечные литературные ассоциации!..
– Твои родственники, милая, все понимают, не бойся – и сочувствуют тебе! Просто… должен быть какой-то выход!
– Должен быть – но его нет! Ах, тетя! Это все так сложно и так печально. Почему из всех людей на свете – лишь одна ваша племянница не имеет права на любовь? Я готова была бы любить его. Но как отца… как дядюшку… не знаю, не больше. Но он требует чувств. Неплатонических. И ужасно сердится, что не находит их… Он ненавидит мои глаза. Ему кажется, они только ищут мужчин… На самом деле – они излучают тоску по любви… Только и всего!
– Да, твои глаза… (Прасковья Александровна улыбнулась искренне). Представь себе, в самом деле, это опасно!
