– Что делать? Мы здесь знаем его слишком близко. Потому мы и не можем смотреть на него, как, может, смотрят другие! – сказала рассудительная Зизи.
– Ну, что вы все так вступились! Я просто… первое впечатление. Я очень люблю его стихи. И я ж сказала, некрасив – не значит, не умен или не обаятелен. Просто… внешне, что скажешь, он – не Байрон, не Байрон!
– Конечно, не Байрон! Он выше Байрона! – отрезала Анна Вульф.
– Ого! – воскликнул Алексис. И в тоне была некоторая зависть к отсутствующему.
– Девочки! Не ссорьтесь! – робко попросила Прасковья Александровна.
– Мы и не ссоримся!
– Вы начали что-то интересное о Пскове! – сказал Алексис.
– Как? Вы с Анной разве на «вы»?
– Еще бы! Как я могу говорить «ты» столь очаровательной светской женщине?
– Видите! Дождалась! И даже от младшего брата! (развела руками Анна Керн).
– Ну, ты это умеешь внушить всем и даже младенцам! – сказала Анна Вульф.
– Это случайно, право, случайно, – заоправдывалась Анна Керн. Иногда хотелось бы пощадить мужской пол, никаких сил… но, увы!.. Само собой выходит!
– Не надо нас щадить! Мы не заслуживаем пощады! – расщедрился Алексис.
– Да, наверное, – сказала Прасковья Александровна как-то тускло. Наверно, это случайно! – и улыбнулась слабо.
Потом Вульф стал звать всех гулять по парку, но мать сослалась на то, что заболела голова, Анна – что ей надо приглядеть за хозяйством к вечеру и дать наказы кухарке… (мать при этом взглянула на нее несколько в изумлении). Зизи отговорилась тем, что читает интересный роман и ей хотелось бы узнать, что дальше.
– Идемте! Я покажу вам парк! Вы ж тут давно не были, – сказал Алексис. – Ничего, если я раскурю трубку? Вы терпите?
– Я привычна, к сожалению. Не смотрите так! Курите, курите! У меня в доме свечи и те никогда не гасят. Чтоб было от чего прикуривать трубки. И муж, и племянник… Я не чувствую себя дома хозяйкой! (вырвалась жалоба).
И они пошли в парк… Прасковья Александровна, почему-то близоруко щурясь (она не была близорука) – несколько минут глядела им вслед. Она знала уже больше двух часов, что напрасно пригласила погостить племянницу.
Но домой Александр почему-то не поехал, а завернул с дороги к попу Раевскому. Отцу Ларивону. – Тот самый – поп Шкода. Он езжал к нему – не то, чтоб часто – но нередко. Если был в седле – он въезжал во двор и прямо с коня, чуть склонившись, кнутовищем стучал в верхний угол окна.
– Дома?..
Поп выходил, обычно в полу-исподнем, оглаживал морду коня, смотрел преданно, облагодетельсвованный встречей.
– Здравствуй, здравствуй, Александра Сергеич! Благодарим, что вспомнил! – и принимал повод.
Поп был кругл, невысок ростом, лыс в меру – седеющие космы, напротив, густо покрывали затылок и сходились в косичку на спине.
Александр сам не знал, зачем навещал его. У попа были ссоры – чуть не со всей округой. Даже с Прасковьей Александровной какие-то сложности: сердилась на него, что посмел отпевать кого-то в пьяном виде. Но потом, говорят, извинялась. Он действительно частенько бывал пьян. И вместе он был почему-то всем здесь свой и принадлежал к ларам и пенатам этого мира. Была в нем какая-то печаль этих мест – и сродни – его, Александра, печали.
– А почему тебя прозвали Шкодой? – спрашивал Александр.
– А потому что – неудачник, Александра Сергеич. Неудачник!
– Почему – неудачник?
– А как есть. Всюду неудачник. Это сыздетства у меня…
Александр смеялся, закусывал водку солеными поповскими грибками. Хорошие грибки хозяйка готовила. Или дочь попа? У них там что-то непонятное с женой. Неудача и здесь. Ну, разве – не сродни ему? Он чувствовал сходство… Он, Пушкин, признанный поэт – «Позвольте вашей ручкой в альбомчик? Моей жене – такое счастье, такое счастье!» – «Наш классик при жизни!» – а неудача так и прет из души. Словно хочется отрыгнуть ее. Поп хоть служит Богу – или думает, что служит. А он служит чему-то (прав Вяземский) – чего здесь нет на этой земле или нигде нет. Ну и Бог с ним! И не надо. Только тоскливо!
В общем-то, он завернул к попу неслучайно. У попа вновь были какие-то неприятности – и в церкви, и дома. То ли дьякон Никандров побил его кнутом – то ли он дьякона? И об этом, естественно, хлопотала округа.
– Зачем пожаловал? – спросил поп, когда уселись за стол. – По делу?
– Без дела, – сказал Александр к явному удовольствию собеседника.
– Ну, и то лучше! И то лучше! Акулина! – позвал он. – Акулина!
Вышла девочка лет двенадцати – но на вид меньше, худенькая, бесцветная, но с улыбкой жалкой и нежной – где-то в уголке рта. И церемонно поклонилась гостю.
– Иди сюда, барышня! – сказал Александр – притянул ее и поцеловал в лоб. – Ишь вымахала! Большая!
– Выросла, – согласился отец и спросил ее: – А где мать?
– К крестной ушли. Кроить мне на платье…
– А-а… (может, чуточку недоверчиво.) Тогда ты собери на стол. Гость у нас!
