Разъехавшись, подружки все равно часто виделись: в Лубнах, в Дерпте, в Берново… Но постепенно что-то разводило их – не понять что – хотя они по-прежнему любили друг друга. У Анны Полторацкой начались заботы о капорах и чтоб завязки у капора были красиво уложены в бант, о платьях и легких притираниях для лица, которые сперва приходилось потихоньку буквально стягивать у взрослых… Потом о лифах – она быстро поняла, что лиф должно шить, чтоб был капельку меньше ее растущей груди, а вырез – на груди чуточку больше… сколько маменька позволяет, конечно, но еще чуть-чуть… И стала замечать, что, если ей это удается – те самые лиф и вырез, – за столом, вполне почтенные мужчины, взрослые – соседи или друзья отца – случайно наткнувшись взглядом, быстро отводят взор, внезапно оживясь портретами предков на стенах. (Кстати, однажды таким гостем за столом окажется славный генерал Керн, командир дивизии, стоящей неподалеку. Но это – несколько поздней.) На фоне новых устремлений подруги – Анна Вульф как-то потерялась, отошла в тень, стала смирнеть и замыкаться в себе. Не то, чтоб это все ее вовсе не занимало. Занимало. Но… гордость, что ли? – но ей что-то мешало муссировать вслух эти простые женские хитрости – или даже признаваться себе, что помышляешь о них. – И подруге детства – в чем бы та никак не решилась признаться, и даже себе – она могла теперь казаться немного занудой. Хотя… внешностью и ее Бог не обидел. И когда при встречах, вечером они вновь раздевались в общей спальне и переоблачались в ночные рубашки – две девочки, почти взрослые, – пристрастный взгляд мог бы приметить, что у Анны Полторацкой, когда сводит ножки – меж двух ямочек подколенья можно все ж вкатить легкое колесико, а вот у Анны Вульф никак не вкатишь – два стройных тополька и все. И если у Анны первой ноги едва заметно полней в бедрах, то у второй – икры полней, что ценилось не меньше по строгим канонам красоты. Вторая была старше, как мы сказали, на три месяца – но все равно та Анна все-таки всегда оставалась первой.
И вот теперь они оказались обе на залитом солнцем длинном крыльце в Тригорском – перед лицем достаточно молодого человека с черно-рыжими бакенбардами и невероятным взглядом темных прилипчивых глаз. И все решилось с этого первого взгляда…
Александр много дал бы, чтоб слышать разговор, который был за его спиной – когда он уже отбыл, – но это никому из нас не дано. (Отбыл он быстро, часа через два – он был не рад себе: когда он смущался – он становился не блестящ, он это чувствовал и досадо вал и хмурился – и это часто бывало тогда, когда ему особенно хотелось понравиться. Он поспешил ретироваться.)
– Ну, как вам наш поэт? – было спрошено почти сразу. Вопрос задал, конечно, Алексей Вульф.
– Очарователен! – сказала Анна Петровна.
– Он у нас прелесть! – сказала Прасковья Александровна, опережая другие мнения. Ее взволновал чем-то тон сына. Она до сих пор не могла понять – он догадывается о чем-то, не догадывается? И в глубине души боялась.) – Представить себе, что здесь, почти на наших глазах – пишутся такие стихи!
– Но… бедняга! Он ужасно некрасив! – сказала Анна Керн.
– Ты с ума сошла! – не удержалась другая Анна.
– А что тут такого? Она сказала, что думала! (Прасковья Александров на не знала – как лучше. Чтоб Александр понравился племяннице? Не понравился?) – Но вы ж встречались и раньше?
– Я его и не заметила тогда. Он еще не был известен совсем – ну, разве что в столице. А я была молода и провинциалка – и смотрела во все глаза лишь на тех, кто знаменит. Не сводила глаз со старика Крылова. А как он читал «Осел был самых честных правил»! Это просто упоенье!
– Но ты ж писала мне о Пушкине так, будто хорошо знала его? – спросила другая Анна.
– Ой, Господи! О ком не станешь вспоминать, когда тебе грустно! А грустно в моей жизни бывает часто. И мне тогда попались его стихи! На самом деле я и не помнила его. Или почти… Он был молод еще, я на таких и внимания не обращала. Муж – много старше, я привыкла к старшим. А Пушкин и вел себя по-мальчишески. То говорил дерзости, то пытался ухаживать откровенно… Я такого не люблю. Потом вообще уселся за моей спиной, когда все стали слушать музыку, и что-то бубнил по-детски моему бра ту. «Как по-твоему, а госпожа Керн – хорошенькая?» И о том, что согласен идти даже в ад – если там будет госпожа Керн.
А я тогда – чуть не в тот же день, встретила Государя на улице, и он узнал меня и поклонился мне! И это было истинное воспоминание. И сейчас кровь бросается в голову.
– Ты, кажется, понравилась ему! – сказала Прасковья Александровна гостье – тоном старшей и тетушки – имея в виду Пушкина.
– Чрезвычайно! – вставил Алексис. – Уж я-то его знаю!
– Возможно, – улыбнулась Анна Петровна совсем детской улыбкой – поверьте, часто не прилагаешь к этому никакого старания, но вдруг… Во Пскове, когда ехала к вам – зашла в церковь. В которой раньше молилась в мою псковскую пору, и… (но не договорила и махнула рукой).
