– Не бойтесь, тетя! Я вовсе не собираюсь здесь распускать своих чар! Это так утомительно! И притом… Я приехала просто немного отдохнуть. Под кровом близких мне людей. Только и всего!
– Да что ты, девочка моя! Кто говорит! Все рады здесь тебе! Все рады!..
Обняла и поцеловала племянницу. В глазах Анны Керн стояли слезы…
Они расстались. Гостья прошла к себе и стала думать, почему все же Анна не захотела побыть с ней. И почему (показалось, нет?) злится тетка.
– Может, я нарушаю своим пребыванием какие-то ее планы? Может, касательно счастья Анны?.. – она впервые уперлась мыслью в жесткую реплику сестры Анны за столом. «Он не Байрон, он выше Байрона!»
– Могу ли я принести боль той, кого так люблю? Почему я так несчастна? Почему меня вечно подозревают, что я способна принести зло? И кому? Тем, кого люблю – больше всего на свете! Я ж не хочу его приносить! – и она заплакала – уже по-настоя ще му. Она была так устроена, что мысль о ком-то всегда незаметно сворачивала и переходила в мысль о самой себе. Она была несчастна – еще и от этого – очень несчастна.
Она достала свой дневник из портсака, еще не представляя – стоит ли начать его сегодня в Тригорском. Может, завтра? Она вспомнила брата Алексиса – и как они гуляли по парку, и как он смотрел на нее. Его пухлые губы и… – Опытный мальчик! Уже с опытом! – подумала почему-то кокетливо. Ей было приятно. Вспомнила, как шевелились на ходу, когда усмехался, его юные усики. Со стороны весенний глаз косил, как глаз коня, предвкушающего пространство.
– Аистник! – сказала она. – Назовем его Аистник! – Аистник был ее любимый цветок – стройный, с длинными белыми тычинками, торчащими, как усики. – Надо будет придумать цветок для Пушкина! – решила она.
Александр между тем в Михайловском – ворочался на постели и пытался думать о пьесе – о Годунове, о Самозванце, Марине… следующая сцена? – но мысли не шли. Пьеса потерялась куда-то. Исчезла. Он даже не понял, как это все оказалось для него далеко… Или начинается другая пьеса? Он весь сжался. Он все еще не хотел страдать. Он помнил хорошо, как это было. Он вспоминал рассказ попа и сочувствовал ему. Не стало мыслей. И только одна еще шевелилась в мозгу: – Но не могут же глаза человеческие так смотреть – и чтоб это было совсем просто, без всякого повода?..
В Тригорском Вульф вышел покурить на крыльцо. Он долго раскуривал трубку и улыбался чему-то. Он был один, он был юн и почти счастлив.
Потом и он ушел в дом, и в доме стало тихо, как в склепе. Была особая тишина, какая стоит в природе перед грозой.
Тем, к кому она обращала уже сколько лет свои письма-дневник и мольбы о понимании, была ее тетка, двоюродная сестра отца – Феодосия Петровна Полторацкая, которая жила в Лубнах.
Ей казалось, это – единственный человек, способный постичь всю неудачу ее судьбы. На самом деле, постигали многие. И Прасковья Александровна, как видим, и другая Анна, конечно. И даже легкомысленный Алексис… Все жалели ее. Но не все могли или были в силах сердцем отклик нуться на это бесконечное страдание, однообразное, как горизонт в степи.
