Возвращение в Михайловское полностью

Несмотря ни на что, она очень долго не изменяла ему. Только в мыслях… «Вы знаете меня! Я слишком самолюбива и чувствительна, чтоб могла когда-нибудь полюбить своего почтенного супруга, но слишком уважаю себя, чтобы унизиться до интрижки…»

Так являлись всякие Барвинки, Иммортели, Желтые Настурции… (Здесь уже звучало, что у ней была привычка, – называть своих знакомых именами цветов. Особенно мужчин. Только муж – г-н Керн так и не удостоился. Он был вне ее гербария. За гранью ее клумбы.) О них она без конца писала в своем дневнике, который отправляла по почте к тетке. Иммортель был славный – и порядком начитанный офицер (общий интерес к книгам), и он нравился ей в Лубнах, где жили родные – в том числе, та самая тетка – и где они с мужем некоторое время пробыли после свадьбы. После Керн получил новое назначение, и они переехали на Псковщину. (Шел 1820-й. За год перед тем она впервые встретила Пушкина у Олениных.) Иммортель побывал сначала Шиповником: шиповник считался романтическим цветком. Но потом она его перекрестила в Иммортеля. Иммортель – бессмертник. На расстоянии – это звучало особенно красиво. Бессмертная любовь. Клятва в бессмертной любви. Вряд ли она до того даже хоть раз с ним поцеловалась. «Так знайте же, всю ночь мне снился он, мой Иммортель!.. Может, когда-нибудь он станет Тимьяном рядом с Царицею лугов.» Царицей лугов была б, конечно, она сама – а Тимьян означал бы власть над Царицей. Властелин ее тела и души… «Спросите Иммортеля, рад ли он будет увидеть меня снова в ваших краях?.. Если он меня разлюбит, даже посмотрит на другую – я больше никогда не поверю в любовь!» – Это звучало много раз в разных вариантах…

Но она изменила в первый раз мужу не с ним – а с родным племянником мужа Петром, которого Керн зачем-то поселил у себя. И даже таскал ее почему-то чуть не каждый вечер в его спальню пожелать ему спокойной ночи. Намеренно или случайно поддразнивая ее – красотой юноши. Сперва ей это казалось дурным тоном. Она ненавидела племянника и говорила с презрением: «Эти Керны» – и ставила его на одну доску с мужем. «Как ненавистны мне люди ограниченного ума и при этом еще самонадеянные.» Потом рассмотрела немного… «Он очень красивый мальчик, со мной очень любезен и более нежен, чем, может, хотел бы показать, и однако я совсем к нему равнодушна; верите мне теперь, что я люблю Иммортеля?..»

Но… «Во мне слишком много Жасмину…» – жаловалась она в письме. Жасмин означал в ее словаре Любовь, Страсть и вместе Чистоту, Добродетель.

И однажды, это было лето, и шли ученья, было очень жарко, и старый Керн отбыл в лагерь к дивизии – а юный сидел у ее ног на ее низенькой скамеечке – а она сама сидела в кресле. Она всегда любила, чтоб кто-то из мужчин сидел так у ее ног на низенькой скамеечке. (Ничего больше. Но…) А мальчик (ему тогда было девятнадцать) – стал невзначай гладить ее руку – и она не отдернула руки. Потом случайно погладил чуть колено – и она не отвела ногу. А потом уж совсем стал ласкать ноги под платьем – и ей стало трудно дышать. Потом она кричала в постели, с ней сделались ее спазмы, и она боялась, что услышит дочка или кто-нибудь – но было лето, слава Богу, все высыпали на воздух…

Поднявшись с постели, младший Керн сказал, что дядя перед ним кругом виноват – испортил жизнь его матери и всей семье своим характером. Она улыбнулась мягко – она ждала такого оправдания. Свое ей было сыскать легко, легче легкого. Это было обычное оправдание всех измен на свете – что женских, что мужских… «Вы сами толкнули меня к этому!» – сказала она мысленно мужу с некоторым злорадством. И, когда племянник ушел, стала разбираться понемногу в своих впечатлениях. – Нет, приятно, разумеется, это всегда приятно… Приятно! И было хорошо. И нагая грудь юноши, совсем нежная… без этих седых косм… и ласки юноши… но… Мир не рухнул, даже не дрогнул – покачнулся и только. Она даже удивилась немного своему покою.