Возвращение в Михайловское полностью

Вскоре муж уехал за границу лечиться, – он ничего не знал, конечно, но хотел освободиться от нее – или хотя бы на время… А она вернулась в Лубны к своим… В Лубнах она встретилась наконец с Иммортелем – о котором так долго мечтала, – в жизни его звали Поль (как ее младшего брата). И отдалась ему восторженно и светло – как возлюбленному, как будущему, как первому мужчине в своей жизни. Тимьян, Царица полей… (И главное, без того, что случилось пред тем – не вышло бы все так быстро, взахлеб, так взволнованно – она ведь привыкла к ответственности – и к своему положению семейной дамы – даже в несчастливой семье. И до той случайности была совсем неопытна в изменах.) Но почему-то ей захотелось, чтоб Поль-Иммортель совсем-совсем проникнул ее душу… До полного понимания, снисхождения… (Ее беда была в том еще, что она никогда ничего не умела скрыть!) И как-то само собой рассказала ему о маленьком приключении, что было у нее – за которое она, конечно, винит себя – на то и любовь! – но не совсем винит, не очень, потому что… в этом все виноваты – не она одна, и тот же Иммортель, который, бросив все – не примчался вовремя ей на помощь: не отвоевал, не спас… А может, ей просто хотелось чтоб он знал – какими путями она скиталась, чтоб прийти к нему? – В этом был романтизм – или, если хотите – сантимент эпохи. «– Я роза! Я прорвалась сквозь тернии – и вышла к тебе, о, Море, чтоб поглядеться в тебя, как в зеркало моей красоты! – А зачем ты мне такая ободранная нужна?» – вечная женская проблема». Поль выслушал молча и откликнулся – как, верно, все мужчины на свете или почти все. Он понял, был снисходителен – посочувство вал, утешил, погладил, отер слезу – не только ее, но и свою. (У него ведь тоже погибало что-то сей момент!) – А после очень скоро женился. На другой. На том все и кончилось.

– Вы толкнули меня к этому – вы, вы все! – шептала она наедине с собой. Бабка Агафоклея тоже вскакивала с постели – с одра болезни: седые космы во все стороны, глаза навыкате – и кричала отцу Анны: «Это ты все придумал, ты!» – Как кричала когда-то на него за проклятый бульон. (Вот такой бульон сварила нам жизнь!) Массивные шишечки, как часовые, стыли по углам кровати под зеленым балдахином. И страусовы перья торчали во все стороны, как космы на голове бабки, как… «И перья страуса склоненные – В моем качаются мозгу… «Невольно спрашиваю себя: зачем не захотел он узнать мою душу, такую любящую? Зачем обрек ее на то, чтоб она никогда не знала любви без угрызений?» – это Анна про себя говорила и отцу, и Иммортелю, невольно объединяя их обоих. И правда, зачем?.. И кто поймет ее – Незнакомку XIX века?

Агафоклея. Звучит, как имя цветка…

Мою милую Аннету нашла я совсем строгой и какой-то подавленной. Уж не творится ль тут чего? Вы знаете, как я люблю ее и как желаю ей счастья. Брат мой Алексис совсем вырос – юноша, да и не юноша даже – молодой человек, он уже делает мне как даме вполне взрослые комплименты (не беспокойтесь), представьте, он курит – эту противную трубку, но это вовсе не раздражило меня, как раздражает дома. Я счастлива, что осталась одна и сколько-то времени не увижу того!

Лирическое отступление об Анне Керн – невольно затянулось в нашем повествовании. Но… эта женщина играет во всей этой истории весьма заметную роль, и, то сказать – не она сама, захотела ее играть – и не она сама определила свое место здесь: Бог определил или наш герой сам указал его ей, – а потом уж биографы расширили это место, как могли – порой до потери реальности. И без такого отступления – никак не понять, что же произошло в Михайловском или в Тригорском – летом, в июле, и позже, осенью 1825-го…

«Так готовилась Россия к ужаснейшему из явлений своей истории… неистовым тиранством двадцати четырех лет Иоанновых, адскою игрою Борисова честолюбия…» Тиранство порождает смуту – смута родит тиранство… И еще… «Никто из россиян не сомневался в убиении Димитрия…» Он помнил последнюю мысль, какая пришла в голову:

«Ты знаешь ли, чем сильны мы, Басманов? – Не войском, нет, но мнением народным…»