И все оборвалось. Больше не было пьесы… Была Анна Керн. Женщина, свалившася вдруг откуда-то. Ниоткуда…С небес. Из снов его. Из пустяшного письма Родзянки… (нет, было еще несколько строк, писанных ею Анне Вульф!) Из смутного воспоминания о вечере у Олениных. Из обмана в любви и обмана в дружбе. Клеопатра. Смута, смута… Все было смута, а это настоящее.
Теперь он каждый день отправлялся в Тригорское. А если не отправлялся – то должен был заставлять себя не тронуться с места. А перед тем, как пойти или поехать – чаще он ходил пешком: лето – долго-долго прихорашивался, приводил себя в порядок – чего раньше не было. Вертелся перед зеркалом и был недоволен собой. Он не находил в зеркале того Пушкина, который сочиняет (говорят) гениальные стихи. Они были по разные стороны от зеркала – тот и этот. И даже идучи с собаками, которые, наверняка, на ходу напрыгнут не раз и перемажут всего, все равно тщательно начищался. Они даже по этому поводу раза два схлестнулись с Ариной – и та ушла в обиде: если она говорит, что чисто – значит чисто! «Быть можно дельным человеком – И думать о красе ногтей…» – Хоть о ногтях он почему-то думал всегда. Он сам был Онегин, и он готовился к своей роли – он готовился к балу. «Наука страсти нежной…» А что – целая наука! Он сыпал острые слова (про себя) и приготовлял заранее экспромты. С собой наедине смеялся собственным шуткам. Теперь он был весь в подвижности, в диалоге, в светской страсти. «Мнение народное…» Какое мнение? Никакого нет, только она. «А я, любя, был глух и нем…» – Ну да, и что тут такого? «Прошла любовь – явилась муза…» – но когда еще пройдет? Он всегда немел от любви. Он являлся к полудню со своими собаками, как паша со своим гаремом – собаки разваливались греться на солнышке – а он входил, как входят в воду – погружался в атмосферу игры. Он давно не дышал морским воздухом светской болтовни. В Тригор ском, с остальными… он мог молчать, надуваться, переспрашивать – то, что почему-то не расслышал. Быть неловким за столом или на прогулке. Ему все прощалось. Теперь он был весь на стреме, настороже. Он не мог позволить себе быть рассеянным в разговоре. Споткнуться на ходу, быть смешным. Его все увлекало. Вот так! Нет, нельзя сказать, что пред тем здесь вовсе не было для него ничего интересного. Было, разумеется, и мы знаем, что было. Но не так, не так, не то! Анна Керн, сама того не ведая, привезла с собой эту атмосферу света. Чувственности, ни к чему не обязывающей, и чувствительности, распространящейся решительно на все. От чего он отвык, признаться, в деревне. Он снова был в Одессе – или в самом Петербурге? Эта женщина из провинции (такой далекой – Лубны, где там? – Старый Бы хов, теперь, Рига!) – принесла могучее дыхание подробностей бытия, которые вновь все до одной были интересны. Безумное увлечение игры. Жаркое дыха ние пустяков! Во всяком случае, в Тригорском его не узнавали. Кто был, пожалуй, больше всего удивлен – не Прасковья Александ ров на, нет! – она была старше, на ее глазах часто происходили с людьми разные метаморфозы – но Анна Вульф… Ей, бедной, было отчего лишиться разума или, может даже – разочароваться в своем чувстве. Мало, что ее любимая подруга на глазах отбивает Александра – у кого? да у всех, не важно у кого – и порой мелет такой вздор, что тошно слушать – (прости меня Бог!), но иногда просто пошлость – так еще ее Александр – ну, не совсем ее, их общий, тригорский, – рад-радешенек этому вздору ее: смеется от души и иногда повторяет с удовольствием всякую чушь, сказанную ею. Это – Пушкин-то! Кошмар да и только!
Та Анна говорила по какому-то поводу: – Вы ж знает мой девиз: «Не скоро, а здорово!» – Ну, ясно – Алексис улыбается, он молод и (опять прости, Всевышний!) иногда не умен. Но Пушкин делает вид, будто это – почти фраза из Гете!
В парке: – Ах, тетя, эта ваша клумба напоминает сераль!
– Чем же, друг мой?
– Конечно, разнообразием прекрасных цветов! Сознайтесь, в цветах есть что-то женское! Много женщин в прелестных нарядах!
Фу ты, Господи! А Александр улыбается – будто ему в рот положили сладкое.
Мать обняла Анну и сказала тихонько: – Не переживай!
И, когда прошли чуть дальше и они обе невольно поотстали от других, добавила:
– Не переживай! Это проходит! К счастью, именно это – проходит быстрей всего! (Кого успокаивала? ее, себя?)
Они несколько минут так и шли, обнявшись: мать и дочь – две соперницы, две подруги…
Александр сам чувствовал, что поглупел немного – и славно! – Какое это счастие – так глупеть!
Сравнить цветы с сералем! Это ж чудо, чудо! Он шел и думал, что он должен сказать, чтоб окончательно покорить это чудо. И в нетерпении грыз ногти…
На следующий день или через день, когда они опять всей компанией гуляли по парку Тригорского, разговор нечаянно продолжился. Анна Керн сказала: – Мужчины ничего не смыслят в цветах!
– И почему это не смыслят? – спросил Вульф слегка заносчиво, по-мальчишески.
