– А потому, что это впрямь – образ женщины. Цветок – хрупкий, нежный, ранимый. Сломанный побег. Когда мы собираем букет, мы ж не думаем, что это сломанные побеги? Что может быть прекрасней и безответней? Все мы, женщины, – сломанные побеги! Не так? (не договорила и махнула рукой).
– Нет, я все-таки хотел бы знать, почему это я не понимаю? Я мужчина. Можно подумать, я не люблю цветов. Я люблю женщин и цветы. Я их знаю изрядно. Вот это, например, флокс! (Указал на клумбу.) Разве я неправ? А это – магнолия. Как видите!
– Это – не магнолия! – сказала Керн. – Это…
– Оставь его, пусть считает, что он знает! – сказала мать мягко.
– В прошлый раз, аккурат в этом месте мы остановились – и я сказала, что клумба напоминает сераль. Кой-кто усмехнулся даже по поводу моих слов. – Она, выходит, не прошла мимо отклика – в первую очередь своей подруги Анны…
– Показалось, верно, что я говорю глупости или даже пошлости. – Меж тем это сравнение – вполне естественно. Язык цветов к нам пришел из турецких сералей. Там он как-то звался – «Селам» – или «Салам!» Не помню. А привез его в Европу не кто иной, как шведский король Карл – тот, что чуть не разбил Петра под Полтавой. Вывез он этот язык из своего турецкого плена… – добавила Анна Керн. – Он же после Полтавы бежал к туркам!
– Откуда ты все это знаешь? – спросила Зизи, которая была практична и склонна интересоваться источниками сведений.
– Читала в одной французской книге. Ну, разумеется, перевод с английского!
– Карл XII? Я когда-нибудь напишу о нем. – Меня привлекает эта фигура, – сказал Александр. – Чуть не самый романтический из европейских монархов!
Было жарко. Дамы были в легких платьях и вовсе не казались сломанными побегами. В эфире плавился аромат цветов. Воздух был томен и сладок. Пахло до изнемозжения. И с людьми происходило то, что происходит – когда слишком сильно пахнет цветами.
– Селам? Это хорошо. – Селам, селям… сераль… – Это восторг! (восхитился, не стесняясь, неизвестно чем Александр).
– Где она это взяла? Вот живет со старикашкой и читает на сон грядущий всякую чушь! – вспыхнула про себя Анна Вульф. Но и снаружи щеки стали пунцовыми.
– На самом деле – они говорящие? Правда, цветы? – Ну, скажите что-нибудь, я слушаю вас!
Они ведь все обозначают что-то. Все, все! Каждый свое… Лютик – расположение к вам, вербена – чувствительность… Гиацинт – игру, лилия – скромность… Гвоздика – невинность. А магнолия – не могу сказать при младших. – Она имела в виду Зизи и Алексиса.
– Да. При нем особенно ничего такого нельзя! – сказал весело Александр. – Он слишком невинен.
– Александр! – укорительно остановила Прасковья Александровна.
– А вы скажите, только мне! – сказал Александр и наклонился к Анне Керн почти интимно. – Только мне, на ухо! – Но она отстранилась и погрозила ему пальчиком.
– А жасмин что значит? – продолжил он расспрос, памятуя знание, полученное им от Вульфа. Внешне он являл совершенно необыкновенный интерес. Глаза блестели. Так, будто здесь впрямь рассказывались вещи, о которых он не слышал – и никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах услышать не мог. Где – ему?
– Жасмин? Смотря какой жасмин. Белый – дружелюбие. – Вы нравитесь мне! (Легко улыбнулась Александру.) А желтый – элегантность, грациозность…
Только… вы не найдете двух книг по языку цветов – иди двух систем, где все бы трактовалось одинаково. Жасмин, как у кого: бывает – и нежность, и влюбленность…
– Не понимаю, – сказала она вдруг Анне Вульф. – Разве нам с тобой не рассказывали этого? М-ль Бенуа?
– Не помню. Верно, не рассказывала. …
– А-а… (замялась Анна Керн). – А разве нас учили не всему одинаково?
– Верно, нет. Может, меня тогда не было… Или м-ль считала, что тебе это важней!..
Сказано было колко. Жестко, прямо скажем. И Анна Керн чуть растерялась и как бы попятилась в разговоре.
– Ну, м-ль Бенуа была так невинна, что чему-то просто избегала нас учить. Я многое узнала потом – уже не от нее!
– Вы разве вовсе не играете здесь в фанты? – спросила она после паузы.
– Играем, как же! И вечерами иногда, – откликнулась Прасковья Александровна. – Но у нас другие фанты. Это – фанты моей бабушки Вындомской!.. и под названьями цветов – всякие изречения. Это – не язык цветов. Если станет скучно – можем сыграть.
– Ну, нарцисс, понятно! – Разумеется, влюбленность в самого себя! Тогда я – нарцисс! – вставил свое слово Вульф.
– Ничего подобного, – сказала Керн. – Ну, может, в каких-то толкованиях. У древних было так… Но вообще он означает много чего такого, притом разного: и «люби меня», и ответную любовь, и симпатию… желание ответной любви. Ой, тетя! Я не слишком порчу ваших младших?
– Не слишком, – сказала Прасковья Александровна несколько сухо. – Они – не такие младенцы!
– Это кто как смотрит… Когда я была тогда в Петербурге у Олениных, пять лет назад… на том вечере, где познакомилась с нашим поэтом, – обворожительный взгляд в сторону Александра… – наша с вами родственница Муравьева Екатерина Федоровна – где-то около десяти часов приехала за своим младшим сыном Александром и отослала его домой, сказав, что ему пора спать!
