Он еще топтался у своего маленького столика – за которым стоял, читая поэму, и был теперь – в том невыносимом положении, в каком оказывается каждый после выступления. Не понимаешь, что делать с собой. Становишься сразу лишним – несмотря на успех. Александр уже чуть было не окликнул Вульфа, дабы обменяться с ним обычными шуточками их двоих и как-то перевести дух… Анна Петровна Керн, дама светская, – семейная, – которая недавно только после размолвок вернулась к мужу (по времени – всего-ничего) и переехала к нему в Ригу и должна бы дорожить своей репутацией – поднялась с места, – не забывая, конечно, что только что были спазмы, оттого чуть ослабевшая на вид, – подошла при всех к Пушкину Александру Сергеевичу – соседу ее родственников, и при всех – притянула его курчавую голову и поцеловала в лоб…
– Вы – чудо! Искренне говорю – вы чудо!
Он был совсем растерян – и, надо сказать, в эту минуту был редкостно некрасив! А она нежным движением стала поправлять его галстук с двумя широкими короткими концами (он был в белой манишке и при галстуке), который, конечно, сбился при чтении – и аккуратно расправила оба конца. И это было так достойно, спокойно, чуть не торжественно – будто и раньше входило в привычку их отношений. Все только отворотились в неловкости, а Зизи, чтобы скрыть это чувство – еще поаплодировала Александру. И лишь Анна Вульф вся сжалась… Сколько раз, когда читал стихи Александр – ей хотелось сделать это! Может, куда больше… при всех схватить его, расцеловать – приникнуть устами к его руке… Пусть осуждают. Чтоб он понял… вечно отмахивающийся от нее, не замечающий, вечно спешащий куда-то мимо… Чтоб он оценил, почувствовал, чтоб… Не сумела. Не смогла. Убоялась. Не решилась.
А Керн повернулась ко всем и, демонстративно стирая слезы со щек: – Вот приглашают слушать поэмы… А у меня румяна потекли!
– Ну, ты совсем разнервничалась! – только и смогла сказать Прасковья Александровна, когда Аннета вернулась на место.
– И как вам наша смиренница? – спросил Вульф ехидно Александра…
Впрочем, не обошлось без сцен – и когда перед ужином – тригорские барышни как-то остались ненадолго одни с Прасковьей Александровной, а гости разъехались, и Анна Керн ушла к себе, и Пушкин откланялся…
Сашенька – кто бы подумал – самая тихая в семье, – о ней забывают обычно, когда пытаются нарисовать себе узкий мирок Тригорского, мягкая улыбчивая девочка – среди задиристых, вечно вспыхивающих Вульфов, тихоня Алина (так ее звали свои) – вдруг вспыхнула и сказала все, что думает:
– Она много позволяет себе! Потому что ей все можно! – Нупочему это ей все можно? – В доме так долго таилось напряжение – что не мог кто-нибудь не взорваться!
– Оставь ее в покое! – сказала зло Анна Вульф, сразу поняв, о ком речь.
– А ты что смотришь? – накинулась на нее Саша. – Тебя это больше касается! (Кажет ся, впервые прозвучало открытым текстом.)
Прасковья Александровна была человек долга и ничуть не отделяла падчерицу от родных дочерей. Все, как водится. Покойный муж оставил ей эту девочку, чтоб она заботилась о ней, оберегала от соблазнов и при случае выдала замуж, по возможности, удачно. Она ж не виновата, что Сашенька с детства была влюблена в своего названного брата – Алексиса, несмотря на все похождения его – в том числе здесь, в Тригорском… и ему ничего не оставалось, как убеждать ее, что он тоже влюблен… (До сих пор мать-мачеха более или менее спокойно взирала на их шашни, пребывая в уверенности, что все ограничивается гимназическими поцелуями в аллеях.) А что будет с Сашенькой, если Алексис в самом деле влюбится всерьез в заезжую кузину?
– Ну, почему она думает, что ей все можно? Она ведет себя так, как будто даже Пушкин принадлежит только ей. И Пушкин тоже – ее!
– Помилуй, что ты говоришь! (Прасковья Александровна.)
Саше было, конечно, наплевать на Пушкина. Она думала вовсе не про него, а про Вульфа. Но… Пушкин был как раз то самое лыко в строку.
– А что? Разве не так?
– Только не ссорьтесь, пожалуйста! Недоставало лишь ваших ссор!.. – сказала Прасковья Александровна почти без голоса. И сама сознала, что твердости нет в голосе. Где ее возьмешь?
– Что ты набросилась на нее? Просто она одна здесь – свободная! – сказала Анна Вульф.
– Это в каком смысле, прости? – спросила Сашенька.
– Глупости ты говоришь! – сказала Прасковья Александровна – уже Анне.
– Что вы все набросились на нее? (Заметим, Анна говорила «все», хотя набросилась пока только одна.) – Да! Одна из всех – самая искренняя и свободная!
– Что ты хочешь сказать? – растерялась мать.
– Что она одна такая! И осталась верна тому, о чем мы с ней мечтали в детстве! А все прочие выросли! Или изросли!..
Прасковья Александровна сказала, обессиливая по ходу фразы: – Только не ссорьтесь, прошу! Я не потерплю. Мне совсем не нужно сейчас ваших ссор!
