В письме к тетке Феодосье Петровне Аннета писала на следующее утро: Я боюсь даже, ему не написать лучше. Бедный Пушкин! Он будет страдать – если не сумеет создать еще нечто подобное! Я была в упоении, когда слушала, я изнемогала… От любви? – спросите вы – да, конечно, от любви – но только той, какую не встретила в жизни!
А может, это было в следующем письме. Но, правда, с того дня их что-то связывало, не понять что. До сего момента он, как всякий истовый, но неудачливый поклонник – всегда искал случая побыть с ней наедине. А как-то так вышло – что с того дня и она стала искать. Разумеется – дама, светские приличия, хотя она всегда была достаточно свободна на сей счет – но это было вполне различимо. Она часто первая завязывала разговор и откровенно раздражалась, если им мешали. Прежде в такие минуты, как нарочно, откуда ни возьмись, вырастал Алексис – он ведь вечно торчал на глазах, все торчали! – и нужно было прерываться. – Не забудем, они все время были на людях, и притом не просто на людях – но пристрастных, заинтересованных! А теперь… «В конце концов, чего хочет женщина – того хочет Бог…» – скажет много поздней, тоже не в самый легкий для Александра момент, другая женщина, имевшая отношение к нему – его сестра Ольга. И Алексис стал как-то уходить с переднего плана. А Александр на нем остался почему-то. И с этой читки – в глазах Керн поселился какой-то вопрос к нему… – Глаза ее тоже были особые: карие, но становив шие ся почти зелеными на свету, и очень светлые белки: две крупных дольки света сходились к переносице чуть искоса, с двух сторон: три века татарского ига определенно провели здесь свою борозду – в самом разрезе глаз, а над ними золотистый локон слева, поче му-то всегда выражавший готовность упасть и развиться, несмотря на то, что волосы зачесывались сверхаккуратно и твердо – на прямой пробор, но локон выражал вызывающую беззаботность польской паненки, что так тревожила тетку Анну Ивановну, отчего та в итоге и остригла ее… (Она бы ее и теперь остригла – если б могла!) Может, было в глазах только побуждение что-то спросить – но побуждение явное. Точно ей открыли – ей, Анне Керн, урожденной Полторацкой – некое тайное знание, – но открыли неполно, не до конца, а ей хотелось еще приподнять эту завесу тайны. Тайна. Здесь наплывает туман. Туманная история.
– Вот вы безжалостно осудили свою цыганку в поэме, – решилась она однажды, прервав какую-то его болтовню. – А жаль! Что делать – когда уходит любовь? Конечно, в идеале она должна бы длиться вечно. Но это – в идеале. А в жизни так не получается!
– Вам показалось – осудил? Напрасно! Там все сказано. «Ты для себя лишь хочешь воли…» Я писал о свободе… к которой все мы стремимся – а потом оказывается, что мы не способны воспринять ее. И воспринимаем только свою… Способен любящий смириться с абсолютной свободой любимого? Вы б так легко смирились? Вы сама?
– Нет, – сказала Керн… я б не смирилась! Но если я полюблю, я буду любить вечно.
– Этого вы не знаете! – сказал он жестко. – Моя цыганка, уверяю, думала так же, когда вела Алеко в табор. – После добавил еще: – Возьмите меня! Я поэт…либералист, если хотите! – я стою горой за освобождение человечества – и моих крестьян от рабства. Ужасный обычай. Доставшийся нам от наших диких предков. Здесь девы юные цветут – Для прихоти бесчувственной злодея… Как писал поэт Пушкин. Но я еще – и помещик михайловский… А как их освободить? И на что я буду жить тогда? То-то! Так и с любовью!
Он еще спросил ее: – Откуда вам знать, как вы способны любить, если, по вашим словам – вы сама обронили однажды – вы никогда еще и не любили?
– Мне так показалось тогда. Оттого и обронила. По-разному кажется! – и ей удалось уйти от ответа.
Но потом она опять завела речь о том же (может, в другой раз): – Вы не цените мадам де Сталь… а как она пишет? «В несчастном супруже стве есть такие страдания, которые превосходят собой все другие горести в свете…» Разве это плохо сказано? Это – не искусство?
– Это только правда. Хотя и относительная. Потому что бывают страдания много хуже!.. А так… Фраза несколько вычурна – на мой вкус. Но… можно согласиться.
– Это не художественно, как вы любите говорить?
