Тут все вспомнили про дела, и круг слушателей стал быстро разрушаться. Прасковья Александровна спохватилась, что надо отдать какие-то распоряжения по хозяйству. Анна отправилась за ней… Сашенька выскочила вон: она была в бешенстве от Алексиса, который за весь вечер ни разу на нее не взглянул! Алексис вышел покурить злой на себя – он ведь тоже знал, что Козлов – слепой. Почему он не догадался сказать ей эти слова? «Если б он вас увидел!..» – но не успел додумать или лень было. В его устах это прозвучало б куда лучше и новей, чем у Пушкина. К тому привыкли – и только ждут, что он скажет что-нибудь этакое – а от него это прозвучало б неожиданно.
В очередной раз он считал, что никогда ничего подобного не испытывал. Каждый раз он так считал. Начало любви – это страшное ощущение. Будто летишь в пропасть. Эта женщина была необходима ему. Сейчас. Немедля. Он сам понимал, что, кажется, никогда не вел себя так глупо. Тут было еще нечто особое. К Элизе Воронцовой нельзя было столь опасно приблизиться. Графиня, жена наместника… Их швырнуло друг к другу на какие-то два часа в немецком селении Люстдорф – и это была тайна. И, окажись она сейчас здесь – тайна бы осталась, он не мог бы явить смелости показать – и даже ей самой, – будто меж ними что-то было… А тут все много проще – и потому страшней. Не за что было спрятаться. Анна Керн самим своим существованием и поведением своим, напротив, допускала саму возможность близости. Вероятность. Хотя, видит Бог – не подавала ему, как, в сущности, и никому другому – тому же Рокотову или Алексису – никаких надежд. Она просто была. Существовала. И это значило, что ее нужно желать. Естествен но. Она привыкла, что так. Когда это удавалось – она отводила взор и лицо ее становилось меланхолическим. Загадочным и меланхолическим. Словно сама пыталась понять – а нужно ли это ей? Возможно, то была не женщина – само Желание. И сцена в церкви во Пскове, скорей всего, не была придумана ею. Таких сцен, верно, было немало… Он откланялся и вышел.
Приехав домой, бросил плащ на стол, трость куда-то в угол – начинался дождь, меленький такой, серый, и он чуть вымок дорогой, – и повалился на постель. Козлов, и впрямь, хороший поэт, и вообще вокруг стало много хороших поэтов и быть Пушкиным непросто. И рядом с Пушкиным непросто, наверное… и его коллеги, возможно, это чувствуют, как чувствовал бы он сам, если б кто-то рядом был откровенно сильней его. Он вдруг понял, что сам никогда знал зависти. Не было этого чувства. Может, чего-то в нем недоставало? Когда люди завидуют, они решительней. И есть чему завидовать. Например, красоте. Но кому завидовать? Не Алексису? С его смазливой рожей? В той схватке за женщину победил Раевский. Так он тоже отнюдь не был красавцем! Только демоническое нечто… Женщины ищут в мужчине то, чего не могут понять. Или достичь…
«Трепетала» было б все-таки лучше. Про реку и так понятно, что «протекает»… Он улыбнулся улыбкой старшего в цехе.
Он вспомнил, что впервые подумал о поэзии в эти странные дни любовного забвения.
Где-то течет Брента… Протекает… Как для всякого человека, не выездного за рубежи своего отечества – географические названия чуждых стран звучали для него по-осо бому – на романтичес кий лад. Моцартом, «волшебной флейтой». Брента… (Пройдет всего сто лет, и другой русский поэт, увидев эту Бренту, найдет ее всего лишь «рыжей речонкой». Но, чтоб увидеть ее въяве – эту Бренту, ему придется сперва потерять Россию! Грустно!)
А он лежал и улыбался надменно. Нет, женщина, которой в детстве – в двенад цать лет! – остригли волосы чуть не наголо, чтоб не кокетничала ими со встречными солдатами – это была
