Вечером, когда все снова встретились за ужином (весь тригорский дом), Анна Вульф вдруг обняла приезжую Анну – стала целовать ее и говорить, спеша, негромко, захлебываясь и страдая, – так, чтоб только ей: – Ты моя милая, красивая! Самая красивая! Моя самая лучшая подруга! – целовала и плакала. И теперь они обе уже рыдали по-девичьи, обнимая и целуя друг друга.
– Что ты, что с тобой? – спрашивала Керн. – Почему ты плачешь?
– Не знаю. (И продолжала плакать.) Я так мало вынесла из того корыта, в котором нас с тобой купали! Так мало!..
– Погоди еще! Все будет!
– Ничего не будет! Знаешь сама. У меня ничего не будет. Я не из того теста! Я порой завидую тебе. И твоему несчастью тоже завидую!
В этот вечер случилось нечто важное. Анна Вульф отказала Пушкина Анне Керн. (Или думала, что отказала.) Пусть она с ним будет счастлива, наконец. Пусть они будут счастливы. Но долго плакала в ту ночь, и мать дважды приходила к ней утешать ее. И в последующие ночи тоже продолжала плакать. Ей непросто давалось забвение ее любви…
В своем дневнике-отчете, который она не уставала заполнять – под нумером как будто 7-м – другая Анна писала в тот же вечер…
По дороге домой и дома Александр долго раздумывал – почему эта сцена с Керн никак не обрадовала его… Скорее, огорчила. Какая-то мысль долго вертелась в мозгу, он не мог до конца выразить ее и в итоге прогнал… Впрочем… такие вещи никто из нас понять не способен!
Меж тем, июль входил в зенит, густо пахло перегретыми травами, испарениями лиственных и хвойных, и сумасшедше пахли цветы, а в предместье садов уже зачинался для посвященных – неповторимый запах поспевающих яблок. И всем в Тригорском, и одному михайловскому затворнику иже с ними – как-то особо хотелось жить – как хочется всегда, когда перегорает лето – и в предчувствии осени, – и мнилось, что обязательно должна состояться та жизнь, которая до сих пор, так вышло, что не состоялась.
С того дня – с читки «Цыганов» – что-то переменилось в их отношениях… Звучит несколько возвышенно, и можно подумать, их было невесть сколько этих дней. На самом деле их – всех дней ее пребывания в Тригорском – было не так много. Что-то около двенадцати или даже десяти, и уже носилось в воздухе, что ей пора уезжать. (Как-никак, она лишь недавно примирилась с мужем, пора домой.) Только эти дни были так уплотнены впечатлениями, так нависали друг над другом и дополняли друг друга, что по разным причинам – но решительно для всех – они были словно растянуты во времени.
