Пишу Вам, мрачно напившись, Вы видите, я держу слово!
Итак, вы уже в Риге? Одерживаете ли победы? Скоро ли выйдете замуж? Застали ли уланов? Сообщите мне обо всем этом подробнейшим образом, так как Вы знаете, что, несмотря на мои злые шутки, я близко к сердцу принимаю все, что Вас касается… – Я хотел побранить Вас, да не хватает духа сделать это на таком почтительном расстоянии.
Что до нравоучений и советов, то вы их получите!..
А теперь поговорим о другом.
(Александр – Анне Вульф. В те же дни.)[50]…Сочиняя ее, я стал размышлять над трагедией вообще. Это, может быть, наименее правильно понимаемый у нас род поэзии. И классики, и романтики основывали свои правила на правдоподобии, а между тем именно оно-то и исключается самой природой драматического произведения. Не говоря уже о времени и прочее, какое, к чорту, может быть правдоподобие в зале, разделенной на две половины, в одной из коих помещается две тысячи человек, будто бы невидимых для тех, кто находится на подмостках…
(Александр – Раевскому Н. Н. Продолжение письма – черновик.)А теперь поговорим о другом.
Все Тригорское поет «Не мила мне прелесть ночи», и у меня от этого сердце ноет, вчера мы с Алексеем проговорили 4 часа подряд. Никогда еще не было у нас такого продолжительного разговора. Угадайте, что нас так вдруг сблизило. Скука? Сродство чувства? Не знаю. Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она была здесь – камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе, подле ветки увядшего гелиотропа, я пишу много стихов – все это, если хотите, очень похоже на любовь, но клянусь, что это совсем не то…
(Александр – Анне Вульф. Продолжение письма.)П. А. уехала, и я один…
Ты, слышал я, женишься в августе, поздравляю, мой милый, будь счастлив, хоть это чертовски мудрено. Целую руку твоей невесте и заочно люблю ее, как дочь Салтыкова и жену Дельвига.
(Александр – Дельвигу А. А. Из Михайловского.)[51]
