…Александр тоже потушил лампу в свой храмине. Было тихо, и нежность расплывалась в душе и в храме его. И жизнь снова обретала смысл.
А что будет с другими? Анна Вульф и маленькая женщина, которая недавно еще в счастье металась по этой комнате и вдруг сказала: «Скоро все кончится»?.. Как-нибудь. Все успокоится. Все найдет свое место, и все найдут… Как-нибудь, когда-нибудь!
Все-таки небесная – сама эта рифма на
…Никому не отдам, – думала она. – Никому не отдам. Ни матери, ни сестрам! Заберу у всех. Я жадная. Я ждала слишком долго.
Я отдам все – и потребую взамен только жмэнь. Верность – только и всего. В обмен на душу. Разве моя душа не стоит того? Такая душа, такая красота… – Она видела, что Алексис тоже искоса любуется ею.
Он читал и перечитывал… Там в парке – секунды, право, секунды! – но он держал в руках самую жизнь. И он просто не смел ее упустить!
А на следующий день они все в самом деле уехали. Это вышло неожиданно. Он пришел в Тригорское с собаками, а они уезжают. Как, что?..
– Ну, собиралась только Аннета с нашей Анной, вы знаете, но потом мы вдруг решили… (Конечно, Прасковья Александровна.) Девочки долго не были в городе – они совсем закисли. Они так долго не танцевали! Я поняла – что я смотрю? Алексис пока остается здесь, но и ему скоро пора в университет. Маленькие остаются. Под присмотром няни и, конечно, под вашим. Я на вас надеюсь! – улыбка была очаровательной, светской, даже шаловливой. Никаких страданий, упаси Бог – она умела себя вести.
Он почему-то рассчитывал все же – что еще день-два… Но тут – и все враз… Он в рассеянье глядел, как выносят вещи и пакуют на две рессорные брички. Конец. Анна Керн почему-то до самого отъезда почти не выходила к нему.
Когда вышла – он ей вручил подарок. Слава Богу, захватил с собой, не забыл – но про нее-то он знал, что она готовится к отъезду. – То была Первая глава «Онегина» – книжка, в неразрезанных листах, и в ней листик бумаги, свернутый в четвертушку.
– Это вам! – сказал он, не глядя. – Не выбросьте! Это стихи. Другого экземпляра у меня нет… (Когда она все-таки вышла к нему.)
– Благодарю от всего сердца! – сказала она. Тон был какой-то потухший…
– Ну, если от всего… – начал, было, он – и махнул рукой.
– Я вам буду писать. Ответите?
– Конечно. Мы ж договорились…
– Может, я вас провожу? Хотя бы до Пскова? – сказал он уже всем – каким-то смятым голосом.
– Как жаль! Нет места… Алексис вызвался проводить нас, – сказала Прасковья Алексендровна, – и мы уже поблагодарили его за любезность. Может, возьмете своих лошадей?
– Нет. Поезжайте!
– Помните, что малышки – под вашим присмотром.
– Конечно, помню.
– Не грустите тут! – сказала еще Прасковья Александровна.
Все укатили легко, а он остался стоять – а потом отправился домой. В полном бешенстве. Благо была палка в руках. Он шел и размахивал палкой вовсю, сбивая ветки на ходу с ни в чем не повинных дерев. По эту сторону дороги – по ту, по ту – по эту…
А за ним уныло плелись, сбившись в стаю, вконец перепуганные михайловские собаки.
