…Где вы? Из газет узнал, что вы переменили полк. Желаю, чтобы это развлекло вас. Что поделывает ваш брат? Вы ничего о нем не сообщаете в вашем письме… лечится ли он?
Покамест я живу в полном одиночестве: единственная соседка, у которой я бывал, уехала в Ригу, и у меня буквально нет другого общества, кроме старушки-няни и моей трагедии. Сочиняя ее, я стал размышлять над трагедией вообще…
(Александр – Н. Н. Раевскому-младшему) Из Михайловского в Белоголовку или Белую церковь.После 19 июля.)[42]…С нами что-то произошло. Знали бы вы, как мы ехали до Риги! Никто и не разговаривал ни с кем. До Пскова Алексис пытался всех смешить какими-то своими глупостями. Почти никто не откликался на его смех. Но он сошел в Пскове, и стало совсем тошно. Даже Зизи, отворотившись, смотрела в окно. Саша была совсем скучная, – ну, правда, ей трудно, Алексис… Нетти, и то – непонятно почему, ни с кем не разговаривала. Уж ей-то что, как будто? Она ничего не теряла, хоть, может, не обретала ничего. Всю дорогу мы с Аннетой не сказали друг другу ни слова, представляете себе? Ни слова, ни полслова. В Риге нас встретил дядюшка – я так зову про себя мужа Аннеты, хоть он мне вовсе не дядюшка, а свояк, наверное… Он чему-то радовался. Наверное, просто – возвращению жены… И странно было видеть среди нас – хоть одного более или менее радостного человека. Я должна была ненавидеть Вас, но завидовала Алексису, что он возвращается к Вам….
(Анна Вульф – Александру, в Тригорское. – франц.Смятый черновик. Конец оторван. Примерно, около 27 июля.)[43]Прилагаю, сударыня, два письма на ваше имя, только что полученные. Одно из них от Плетнева – и было вложено в письмо ко мне. Надеюсь, когда до вас дойдут эти письма, вы уже весело и благополучно прибудете в Ригу. С нетерпением ожидаю от вас вестей – пишите мне, умоляю вас. Излишне говорить мне о моей почтительной дружбе и вечной моей признательности. Шлю вам привет из глубины души…
(Александр – П. А. Осиповой, те же дни. Из Михайловского в Ригу.)[44]Покамест я живу в полном одиночестве: единственная соседка, у которой я бывал, уехала в Ригу, и у меня буквально нет другого общества, кроме старушки-няни и моей трагедии; последняя подвигается, и я доволен ею. Сочиняя ее, я стал размышлять над трагедией вообще… (и если бы вздумал написать предисловие, оно бы вышло занятное)…
(Александр – Раевскому Н. Н. – черновик того же письма.)[45]
