Возвращение в Михайловское полностью

Написать пьесу о Марине Мнишек. Отдельно. Может, Марина и Лжедмитрий II? Трагедия когда-то да кончается, и надо было что-то придумывать.

С отъездом Керн он вновь стал думать о ней. Только в каком-то ином плане. По размышлении письмо Вульфа о том, что у него с ней было и с жалобами на ее предательство («кокетливое провидение какого-то каторжника») стало вызывать в нем почти радость. Во всяком случае, все меньше – ревность… И Вульфа она тоже надула! Почему ей так хотелось, чтоб кто-то написал ее жизнь? Может …это было условие, с которым она связывала… Что за честолюбие?… Марина Мнишек, Марина Мнишек!.. Или… стоило, ей-богу? Пьеса кончается, – что дальше?.. Проза. «Лета к суровой прозе клонят…»

Впрочем… встреча с ней не только навела на него гипохондрию и дала ощутить терпкий вкус поражения, но вновь обратила его взоры к загадкам бытия, к сложностям человеческой натуры. Особенно женской. И, вместо того, чтоб пробудить тягу к простоте, пробудила тягу к сложности. Он сознавал, что вся эта история с Анной Керн в чем-то оголила его и оставила беззащитным. Лишила веры в себя. Между прочим, на долгий срок! (Он еще не представлял себе, насколько долгий. Этого не будут понимать и его биографы. Они сами станут влюбляться в Анну Петровну и чуть не волочиться за ней, словно воркуя при одном имени. Как после будут ворковать при имени Натальи Николаевны Пушкиной. Это трогательно, но для исследователей опасно.) Но он знал: именно Керн, эта провинциалка из Лубен (что он не раз подчеркивал про себя) принесла с собой дыхание света, от которого он отвык или был оторван силком, само обаяние светской интриги, – и вызвала невольно (вызывала – не только в нем) смертную тоску по условностям светской жизни. И полную неудовлетворенность окружавшей его провинциальной простотой… Ему обрыдла эта простота. Он мог чувствовать себя собой только среди сложных людей. Керн была разнообразна – как Элиз. Элиз любила Раевского? Да, наверное. А его Александра? Тоже, должно быть. Он ведь так и не внял до конца Вигелю, что та волшебница в Люстдорфе, розовая вершина бытия – вовсе не любила его, что она лишь подставляла его – в пользу кого-то другого… Любила, только по-своему! Вигель – бардаш и ничего не смыслит в женщинах. Женщина живет лишь тогда, когда она что-то скрывает. Когда ей есть, что скрывать. И в конце концов он, Александр, должен признать: ему нравятся лишь женщины, несущие тайну. Чтоб их завоевать, нужно прикладывать усилия… не говоря уже о том – чтоб их удержать. Элиз жила – то есть была сложна. И если лгала – не только всем, но себе. Сложность высокого переживания. Отличие, между прочим, лишь богатых натур! Такова вообще загадка жизни… Светской интриги, в конце концов. Мучительная трудность бытия.

Ему нужно общество. Свет был всегда его вдохновение. Питательная среда. А его загнали в дыру, где единственное окружение – старушка-соседка с ее малопривлекательными дочерьми. Несправедливо, конечно, но… (повторим!) – он и не брал себе патента на справедливость.

Марина Мнишек! Ну, один муж, понятно, бывший чудовский монах. Другой – Лжедмитрий второй. И этого приняла. Лишь бы власть. Про него никто не знает, кто он был. (Может, жид.) – Лишь бы власть. Третий – казак Заруцкий. Как она раздвигала ноги перед пьяным казаком? Гордая польская панна. Лишь бы – власть. Впрочем… когда раздвигают ноги – стесняться уже поздно, вроде!

«Онегин мне надоел и спит…» «Онегин» не зря «уснул» – Александр плохо представлял себе, что делать дальше. Он знал, что будет ссора Онегина и Ленского. Но… когда? Почему?.. За четыре главы он слишком привязался к герою и представить себе, что Онегин просто убьет Ленского в дуэли (что казалось легко сразу после Одессы и Раевского), он не мог.

Кроме того, резко усложнялась женская линия в романе. После встречи с Керн, Вульфа на пути и «кокетливого провидения какого-то каторжника» она еще усложнилась.

…божеством, торжеством, совершенством, блаженством…