Возвращение в Михайловское полностью

Она все надеялась, что он тут женится на ком-нибудь из барышень. И тогда настанет спокой. Нужен ить человеку спокой! Слово «спокой» в ее понимании значило слишком много – так много, что не стоит расшифровывать.

– Ой, барин! А разве можно? – спросила Алена и зарделась невинно.

Когда ее звал кто-нибудь к себе, она всегда словно удивлялась. И говорила свое «Ой», словно это было для нее в самый первый, первый-препервый раз.

«Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? Черт с ними! Слава богу, что потеряны! Он исповедался в своих стихах…» Он больше не писал своих записок. Этот сюжет боле не занимал его. Теперь он плыл по течению. Течение было ровным и холодным. Коварность, пережитая на юге, вновь воротилась к нему. Теперь она была не одна, но в ряду. Ряд был стройный и мрачный. Любовь бежала его, он был не создан для любви. Чего-то в нем недоставало. Весь сентябрь он равнодушно листал рукопись трагедии, не понимая толком, какое это все имеет отношение к нему.

Он писал много писем. Он рассылал их по разным адресам. Но, похоже, он писал одно письмо. Даты менялись, адресаты менялись. А письмо продолжалось в пространстве и во времени.

Вульфу в Дерпт: «Друзья мои и родители вечно со мной проказят. Теперь послали мою коляску к Мойеру с тем, чтоб он в ней ко мне приехал и опять уехал и опять прислал назад эту бедную коляску. Вразумите его, дайте ему от меня честное слово, что я не хочу этой операции, хотя бы и очень рад был с ним познакомиться. А об коляске, сделайте милость, напишите мне два слова, что она, где она?..»

Все началось с аневризмы. Эта история сыграла особую роль в его судьбе в ту пору, и нам грех не коснуться ее.

Само слово нечаянно ввела в оборот Прасковья Александровна. А там уж дальше пошло, как водится. В самом начале их связи, когда они еще стеснялись друг друга, в их баньке он как-то пожалился…

– У меня что-то под коленкой болит. И тут желвак какой-то!

Она обеспокоилась, посмотрела, придвинув свечку к ноге…

– Где?.. – дотронулась пальцем. Пощупала.

– Да у вас тут растяжение жилы!

– Это опасно?

– Не знаю. Или хо́дите много, или аневризма…

– А что это такое?

– Ну, это когда разорвалась жила. На две.

– А как это?..

– Не знаю. Бывает. Покажитесь врачу.

Он подумал немного и вскоре забыл об этом. И лишь после, когда одиночество в глуши стало совсем донимать его, а надежды пошли усыхать, он вспомнил: аневризма. Это его спасет. Аневризма. Если слово нравилось почему-то или было необходимо, он повторял его без конца, смаковал… Сперва будто заглатывал в гортань, а потом возвращал снова, в верхнее небо – и несколько раз переворачивал языком. Слово это чуть не снилось ему. Они не могут держать его здесь, когда у него аневризма. Наверное, нужна операция. Срочно. Аневризма!

Аневризма была способом выскочить отсюда.

Он раззвонил друзьям в письмах, что тяжко болен, что у него аневризма, может, даже сердца (хотя сердце никто не оперировал тогда и с сердцем вообще было все в порядке), но аневризма ножных жил – это точно. Он может умереть и необходима операция, которую, конечно, есть шанс успешно провести только в столице или заграницей. На этот вариант он упирал особо. Кто знает? Конечно, он – российский человек, но если уж его так упорно не хотят видеть здесь, – может, туда?..

Друзья переполошились. Началась переписка. Если б в ту пору существовал телефон, он точно б раскалился. А так раскалялось почтовое пространство. Начался оживленный и беспокойный обмен мнениями. Пушкин болен. Может, даже умирает. Несчастная страна! Стоит появиться в ней намеку на гениальность, как таинственные Парки тотчас пресекают этот намек. Москва переписывалась с Петербургом, Петербург с Ригой и Дерптом, где, считалось, есть хорошие операторы. Пушкин сам несколько раз принимался за письмо царю. Какое-то он отправил, наверное. Не то, к счастью, что есть у нас в более или менее законченном варианте (в черновике). Если б он послал то письмо, царь Александр, при всем своем либерализме, не выдержал бы некоторых признаний, содержавшихся в нем… А, значит, скорей всего, мы лишились бы той части биографии Пушкина, которая есть в нашем распоряжении. Была бы другая, более мрачная. (Даже не было б истории пушкинской дуэли, которая, известно, у нас более в цене, чем вся жизнь Пушкина А. С. вкупе с сочинениями его.) Но о чем он точно просил императора Александра – это о переезде. «Я умоляю ваше величество разрешить мне пребывание в одной из наших столиц или же назначить какую-нибудь местность в Европе, где я (мог бы) позаботиться о своем здоровье…» Письмо писалось по-французски.

По наводке друзей к государю обратилась со слезной просьбой и Надежда Осиповна. Что было уж вовсе глупо, по мнению Александра.

Но император был упрям: он назначил Псков! И никто-никто не смог его разубедить! (Кстати, это местопребывание еще раньше, и самолично, предлагал ему губернатор Адеркас.)

Кажется, это всех устраивало. Кроме самого Александра.