Вист был скучный, – карты стыли, как котлеты. Александр не признавал такого. «А мне на власть – Досталась пламенная страсть Страсть к банку…» Он любил рисковать, и проигрывать где-то втайне любил не меньше, чем выигрывать, – проигрыш тоже что-то огненное запускал в душу или освежал ее, как ведром холодной воды. Но Прасковья Александровна имела на сей счет свои взгляды, она была бережлива (что со временем сделается просто скупостью – будут жаловаться ее дети), – игра в семейном кругу по ее понятиям имела свои законы. Ей не хватало, чтоб кто-нибудь в ее доме проигрался всерьез – и она не разрешала задирать ставки выше одной десятой (копейки). А Рокотов-старик – тот вовсе был прижимист (и так, верно, примчался сюда, презрев советы своего гомеопата).
А сама «Вавилонская блудница» (как звал теперь Александр про себя, иногда вслух – одному Вульфу, конечно, – так проходит иногда мирская слава – или, что одно и то же, мирское обольщение, – их теперь объединяло, двоих, не только соперничество, но и общий проигрыш, что более связывает), – виновница всех бед или всех страстей, сидела здесь же в гостиной, за его спиной, и, как ни в чем не бывало, о чем-то трещала весело в кругу внимавших ей девиц, распяливая на коленях вязанье. (Это устроивши такой кавардак в судьбе всех!) Коленки эти он помнил, во всяком случае – одно. Когда она оступилась в парке, она вынуждена была чуть приподнять платье, чтоб посмотреть лодыжку, и – теперь можно признаться – он поцеловал тогда колено. И она сама слегка подтянула подол, явно, чтоб дать ему возможность сделать это. А он после жалел, что не прибавил к тому и другое. Коленки были с остринóй. (Не то, что безупречно круглые – у Анны Вульф. Почему все так?..) О, милые острые коленки! Какие коленца вы умеете выкидывать!
В примирении Анны с родственниками взял на себя инициативу сам генерал Ермолай Федорович. Он, как почти все русские генералы, считал, что ему доступно решительно все – и не только на полях сражений. Он почти силком привез сюда нашкодившую жену, заверив ее, что все будет в порядке. Подъехав к Тригорскому, оставил виновную в экипаже и пошел к усадьбе чуть не строевым шагом. И что же?.. Когда он вернулся за ней, и она неловко и не без опаски спрыгнула со ступеньки, – ее встретили с распростертыми объятьями. («Я презираю твою мать!» – «Следовало сказать «вашу» – или ничего не говорить!» – Помнит еще? – Теперь все было забыто. Или почти все?.. Даже оскорбленная тетка обняла в порыве, и они обе заплакали хором. Счастье женщин, что это всегда в их воле – заплакать.)
Люблю состояние души в игре! – сказал Александр неизвестно зачем, отписывая мелом фиши. – Сами слова: «коронка», «фоска», «леве» внушают почтение!.. – вышло неостроумно и легкомысленно.
– Наверное! – сказал Керн неопределенно.
«Мальчишка! Он не играл в карты в палатке при свете угасающей свечки, когда заутра бой и не известно, как все кончится. В том числе для тех, кто сегодня в выигрыше. Значит, он вообще никогда не играл!» – примерно так мог думать старый генерал про этого нахала, который смерти не нюхивал, а может взирать на его жену откровенно и со значением и даже с правом неким – а потому что! – молод. К тому ж – поэт! Занятие странное, если вообще – занятие!
– Наверное, – повторил Керн и улыбнулся как-то неприятно.
–
Жена генерала теперь опять была в центре внимания. И порой косилась взглядом, как бы нечаянно, в сторону игроков: Александр ощутил дважды иди трижды на себе этот взгляд, на затылке своем – может, сравнивала или оценивала что-то, кого-то? Все ведь, кто сидел за картами, так или иначе имели отношение к ней.
