Он понял, что надо расшифровать тайну женской любви. Иначе не написать судьбы – ни Татьяны, ни Ольги.
На самом деле, догадки никакой не было. Загадка так и осталась загадкой.
Почему Татьяна написала письмо Онегину, он более или менее представлял себе.
Что будет с ней дальше, он не знал. И как Ольга разлюбит Ленского (а она обязательно разлюбит его! такая любовь, как его – не в цене у женщин) – он тоже не знал.
Потом он все эти строфы напечатает отдельно под названием «Женщины». А в романе вымарает безжалостно… И начнет Четвертую прямо с Седьмой строфы:
Шесть выпущенных строф! Пусть читатель заполняет пробел своим собственным опытом.
Но это все будет потом. Никакой беловой еще и в помине нет. Только черновики всей главы и наброски первых строф…
«Онегин» уснул, и неизвестно, когда проснется.
В этих шести строфах он мстил. За все неудачи своей судьбы. И заодно за несчастного попа Шкоду – который был явным сострадальцем с ним. Товарищем по несчастью.
Нас любят, когда мы не любим или не любим уже – загадка?.. Или правда бытия? Он мстил всем. Элиз, которая предала его Раевскому и мужу. Анне Керн, которая предала его Вульфу и еще бог знает – кому.
«Кокетливое провидение какого-то каторжника». Бедный каторжник!
Он мстил даже «девам гор», как называл Дельвиг. То есть, девочкам Тригорского. Ему надоело смотреть на их кислые физиономии – теперь, когда он приезжал. Он привык, что его здесь любят, чего-то ждут от него. Он привык быть здесь хозяином – во всяком случае, чувств. Тут он был беспощаден.
Все было забыто! «Мороз и солнце – день чудесный!» Панихида по Байрону. Сапожок с такой полной и трогательной икрой, помещавшейся в этом сапожке.
(И разве тогда был не он?.. И не он целовал ту коленку над икрой?.. Между прочим, не костлявую вовсе, как у Анны Керн. Но потом, в саду, ему было все равно! Любят то, что любят в данный момент! Но поди нас разбери – когда нам что нужно!)
…разошелся вовсю после XVII-ой строфы. Тут он уже врал истинным образом. Правда, потом это выбросил из текста. А бедным девицам тригорским, слава Богу, не досталось прочесть его черновики. Ко дню рождения Анны Вульф он сочинил мадригал. Но, конечно, не отдал ей. Мог даже печатать так, чтоб никто не знал об адресате:
А нечего волком смотреть на него! Будто он украл у нее счастье. Он не крал, во-первых, а во-вторых, таково расположение звезд!.. И он не виноват, что его представление о красоте…
«
Однажды, выйдя в прихожую, где под водительством Арины, как всегда, трудились швеи, он взглянул на Алену – нечаянным беглым взглядом.
– Приходи ко мне сегодня! – сказал. – Как освободишься, так и приходи!
И не заметил – или сделал вид, что не заметил, – растерянного и даже испуганного взгляда Арины.
– Опять, – подумала. – И никак не найдет покоя себе.
