Возвращение в Михайловское полностью

Та-та-та! «Как поживает подагра вашего супруга?… Сделайте так, чтоб у него был приступ подагры…» В его словах, генерала, была любовь. Тоскливая и сумрачная. И с этим ничего нельзя было поделать.

– Я старше ее, много старше… и я боюсь за нее. Имею право, как по-вашему?.. Что будет без меня? Кто-то с черной душой воспользуется ее слабостями и разрушит ей жизнь. Охотников много. Хоть бы вы внушили ей! Она вас послушает. Она любит стихи, увы, больше, чем прозу жизни!.. А красота, признайтесь, все же – проза?

– «Я отлично понимаю, что он не какой-нибудь гений, но в конце концов – и не совсем дурак!..» Он уже не мог сжечь эти письма.

Он поклонился – дружески – Керну. И несчастный генерал подал ему руку и бережно подсадил жену в коляску.

Почему ей так хотелось, чтоб кто-то написал ее жизнь? Жаль, он не живописец, он не умеет писать с натуры.

– Они разойдутся! – сказал себе Александр, глядя вслед коляске, – уверенно, но как-то вяло. И неизвестно, кого при этом жалел. Может, что-то свербило еще – но не очень. Не очень. Все равно. Он испытывал симпатию к генералу. Он прекрасно знал, как появляется любовь. Но всегда пребывал в замешательстве пред тем, как она исчезает.

Прасковья Александровна оказалась права: он потерял Тригорское. Нет, он продолжал ездить туда – почти каждый день – ну пусть реже, не в этом дело. И так же подолгу засиживался за столом, составляя беседу, и был центром беседы. И все охотно слушали, и кивали, и улыбались ему. Но что-то оборвалось. Или вдруг возникло нечто непреодолимое. Барьер, барьер… Он не сразу понял что. И по глупости, свойственной всем нам, продолжал не замечать. А, заметив, стал спорить с действительностью, ничего в ней не понимая. Как почти все поэты, он чувствовал людей, но он их не знал. Плохо знал. Он судил их по себе и мысленно заменял их чувства своими. Есть потери, которые не вернуть, есть чувства, которые невозвратимы. Но он всегда хотел вернуть и бесился, когда не удавалось. Надо сказать, он понял до конца происшедшее много поздней – уже за границей нашего повествованья. (Порадуемся за него! Пойми он это раньше, ему бы стало совсем плохо.)

Сама Прасковья Александровна, как старшая, исчезла тихо и мудро. Она ушла в тень и из этой тени старалась как можно меньше напоминать о себе. Ушла и ушла. Она ж понимала всегда, что все это когда-то кончится. Молодой мужчина и уже немолодая женщина… Как это кончиться могло? Кончилось. У нее, в сущности, не было претензий к жизни – а уж к нему подавно. Не у всякой женщины за сорок вдруг бывает такое. Нужно быть признательной судьбе.

С молодыми было много хуже. Вообще в этом доме он был окружен женщинами, которым он нравился. Больше, меньше… Две из них уж точно любили его. Даже Зизи, почти подросток – явно и открыто давно уже вела себя с ним как барышня. Даже маленькая Мария… Это было видно. И сама Нетти, прелестница Нетти, порой устремляла свой взор на него не без тайности. Он млел по-глупому. Слава Богу, она редко показывалась в Михайловском, а не то – кто знает… Ему всегда нравилось в женщине что-то ускользающее. И даже от него самого. Он ждал от них верности – но любил неверных женщин. (Мне надо как-то улучить момент и все-таки написать Нетти. Я обещался давно. А то она все остается у нас в нетях – почти выражением своего имени.) И даже Сашенька – Алина, вечно вздыхавшая о своем переменчивом Алексисе, иногда кокетничала с ним. Пусть как бы случайно. А теперь все расползлись… Даже Анна Вульф, влюбленная Анна, не вздрагивала больше в его присутствии, не отпускала колкости и не вспыхивала при каждом слове. Была, казалось, равнодушна к нему. Почти как к прочим своим поклонникам. А они, вообще-то, были у нее! Были! Появлялись иногда. Мелькали в этом доме. И он не раз к ним ревновал ее. (Что тут особенного? Даже если женщина не нужна нам, но нравится, мы ревнуем ее! Это в природе мужчин!) С такими ножками нельзя не иметь поклонников! – он вспомнил, как они бежали вместе, взявшись за руки, на панихиду по Байрону. Какое чудо! Мороз и солнце – день чудесный! Байрон был, наверное, хлыщ, надутый английский лорд, а девица была прекрасна – хоть мгновеньями. Почему с такими ножками – и вы не замужем? Но Анна умудрялась всех отваживать. Повторим, он объяснил себе все впоследствии. И объясненье было не так просто для него. Хотя, чего сложней?.. Они тут все с самого начала считали его своим. Этим подразумевалось, что он точно выберет кого-то из них. Не важно, кого. И все заранее относились с сочувствием и пониманием к его выбору. Но он выбрал другую, случайную, не отсюда. Свалившуюся с небес…

И теперь беседа за столом – и его стихи… даже стихи! – все словно пожухло. Над столом висели желтые листья. Все потеряло разом веселье ожидания.