«Без содрогания и без уныния не могу думать о тебе, не столько о судьбе твоей, которая все-таки уляжется, сколько о твоей внутренности, тайности…» – Интересует их его «внутренность, тайность»! В той истории с Воронцовым близкие досадовали на него, но были как-то на его стороне. Пусть с оговорками, пусть с попреками. А теперь их флюгера дружно поворотились в другую сторону. Теперь они во всем винили его самого. «Лучшие люди в России… даже деятельны за тебя…» Еще бы! Никак не могут поднять задницу, чтоб похлопотать и вызволить его отсюда. Это сидючи в столицах – и близко к власти! Вон Катенина, говорят, уже выпустили из Костромы. Вернули. Он будет теперь заниматься с театром своей «Андромахой». Только с ним медлят. Не беда б одни упреки в неблагодарности. Еще можно бы перенести, хотя… он этим, пожалуй, не отличался. Вроде не отличался. Забывал что-то – случалось, но неблагодарность… Даже Карамзину ничего не доказать. (Мог бы, кажется, понять! Что-то понимает в истории. А история длится всегда – и не только при царе Горохе! Сейчас она тоже длится.) Винит его в том, что он якобы не выполнил обещаний, данных при отъезде на юг. Когда все за него вступались. – Это в двадцатом-то году, Бог мой! Что он понимал в двадцатом? Ему и было всего двадцать. И что он мог пообещать? Верней – чего не мог пообещать тогда? Да что угодно: грозила ссылка нешуточная! – Царь и сейчас упек его за те стихи, кому непонятно? Просто воспользовался наветом Воронцова. Ну, да, он дал зарок не писать ничего противу власти. Так он и не писал! То есть – почти… Новых художеств за ним не числится. А все прежние он оплатил сполна – не так? Он не виноват, что все крамольные вирши ходят в мире под его именем, как все похабные – под именем Баркова. Ну не сочинял Барков «Луку Мудищева», не сочинял! Кто-то другой. Между прочим, тоже – талантливый человек!
Не писать ничего против власти! Да не пишет, не пишет. Беда этой власти в том, что сказать что-нибудь в ее пользу решительно невозможно. Было б нечто стоящее – он бы сказал. Попросили в свое время несколько строк в честь императрицы Елизаветы Алексеевны. Он и написал – не постеснялся. И строки хорошие… «И неподкупный голос мой – Был эхо русского народа…» Слышите? Эхо народа! Никто ей, бедной, такого не написал. Только он. Все лишь призывают его к терпению и покаянию. А терпения нету – и что делать? Нет и нет! Или, напротив: он терпелив, ужасно терпелив. Он и так терпел слишком долго.
«…Отдохни! Попробуй плыть по воде – ты довольно боролся с течением. Разумеется, не советую плыть к грязному берегу…» – Выходило, он плывет к грязному берегу. Это очевидно им – там, в столицах! – Почти с начала сентября он таскал это письмо с собой. Верней, не с собой, а в себе, разумеется. Но никак не мог заставить себя отделиться от него. Оно ударило по какой-то самой тонкой струне его души. И струна отозвалась неверным, мучительным звуком.
«Оппозиция у нас бесплодное и пустое ремесло во всех отношениях… Она может быть домашним рукоделием про себя и в честь своих пенатов, но промыслом ей быть нельзя. Она не в цене у народа».
– Положим, справедливо. Только грустно. И суета гонения… может быть! – …«без содрогания и без уныния…» Не могут думать-то есть… о нем! – Его снимали с пьедестала пытались снять – с того пьедестала, на который не он сам взобрался, но обстоятельства поставили его.
«Пушкин как блестящий пример превратностей различных ничтожен в русском народе. За выкуп его никто не даст и алтына, хотя по шести рублей и платится каждая его стихотворная отрыжка…»
Завидует. Что ему не платят столько за его «отрыжки»!
Письмо Сальери Моцарту, ей-богу! – Еще в Одессе как-то, листая «Journal des Debats», он встретил эту историю про Моцарта, которому якобы завидовал Сальери, до того, что на смертном одре признался, что отравил его. Бред, конечно. Правда… Моцарт, говорят, и умер как-то странно. Даже жена не была на похоронах. И схоронили в могиле для нищих. Он не был богат, как и я, но не был нищ! Увольте!
«Пушкин как пример… ничтожен в русском народе…» Ну не рассыпают такую правду под носом у друга. Не рассыпают!
