Он пожалел даже, что не воспользовался тогда в Одессе явным расположением к нему Веры Федоровны Вяземской, которая бежала на юг, уж кто не знает? точно от мужниных измен. Но он, Александр, цеплялся за дружбу. «Что дружба – легкий пыл похмелья, – Обиды вольный разговор, – Обмен тщеславия, безделье… – Иль покровительства позор…» Хорошо писал! Дай Бог так-то всякому! (Только не пишут – вот беда! А кажется, чего проще?.. Тот же Вяземский!) И было точно расположение Веры Федоровны – он же чувствовал! Жаль! И он не приехал бы сюда из Одессы таким раздавленным червем.
Ничтожен? Может быть. «Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов:?.. – А мнением, да! мнением народным!..» (Это были болтавшиеся пока в пространстве ненаписанного строки из его трагедии.
Так вот: мнение это сейчас было против него!
«Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! Слава богу, что потеряны! Он исповедался в своих стихах… в хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностью, то марая своих врагов…»
…и тогда он решил покинуть Россию. Больше года назад он впервые заикнулся про то Прасковье Александровне, она сказала: «Не смейте со мной об этом говорить! Я боюсь за вас!» И тайком написала письмо Жуковскому, с которым не была знакома. (Александр узнал об этом много позже.) С Вульфом все было проще. Может – грех подозревать, но… – ему было в чем-то с руки избавленье от этого соседства, что было связано не только с Керн – но с матерью, сестрой… План был простой, и они с Вульфом обсуждали его не раз.
Вульф выправляет сам себе заграничный паспорт, садится в коляску (ту самую), а его вывозит с собой как слугу или камердинера. Тут требовалось, конечно, чтоб г-жа помещица (Осипова) выдала такую бумагу. Но… он надеялся все же на ее отношение к нему. Протестовать – может быть, но препятствий чинить не будет. Переезд через границу с мнимым слугой был не так уж сложен по тем временам. Иногда этим пользовались.
В который раз он собирался? Кажется, в третий. Второй был в Одессе – перед самым отъездом на север. Он бродил по берегу с княгиней Вяземской, жаждя встретить какого-нибудь корсара из Байрона, у которого будет бриг. Или шхуна. И эта шхуна отплывет в свой час к другим волнам. «Пора покинуть скучный брег – мне неприязненной стихии… Чтоб средь полуденных зыбей…» Считалось, что княгиня Вера сопровождает его, потворствуя его планам. И на самом деле… Она смотрела во все глаза. Она сочувствовала. Она искала глазами суда… Но, вместе, только и делала, что отговаривала, придумывая все новые «нельзя»… «Что вы будете делать там?..» А главное «нельзя» была она сама, тут как раз и развернулся ее флирт с ним. Которого она не скрывала. Верней, как раз в этот момент – перестала скрывать. А она была хороша. Безумно хороша. (Может, то был вообще ее последний расцвет. Во всяком случае, столь полный!) Кроме того, она знала его: когда он начинал вовсе сходить с ума, его остановить могла только женщина. Так и осталось неясным, – не только ему, ей самой, – готова она была пойти дальше, не готова? Они только бродили по берегу, – иногда даже взявшись за руки, что было уж вовсе неприлично. А он вспоминал ее ноги. Которые видел однажды, когда подходил к пляжу, издали… нет, еще один раз, незабвенный, когда их обеих с Элиз в прибой окатила волна и им пришлось приподнять юбки.
«Смотреть на Псков, как на ссылку… все и в тюрьме лучше иметь две комнаты. А главное то, что выпуск в другую комнату есть уже некоторый задаток свободы… Ты сажал цветы, не сообразясь с климатом. Мороз сделал свое, вот и все!..» Читая эти дружеские поучения, он со злорадством вспоминал, как они с княгиней Верой бродили, взявшись за руки, по одесскому берегу…. И что могло бы выйти из этого – тоже представлял. И то сказать: небо было таким обширным и голубым, море под ногами таким розовым, а княгиня Вера так хороша собой (жаль, что жена друга, а теперь, оказывается, и друга нет!) – что желание бежать возникало почти одновременно с желаньем остаться».
