Он отмахивался, как мог: «Ты хочешь
«Он говорит, что ты должен иметь в виду в начертании характера Борисова дикую смесь набожности и преступления. Он беспрестанно перечитывал Библию и искал в ней оправдания себе. Это противоположность драматическая».
Он знал твердо, что делать всего этого не будет. Что на самом деле уклонялся все это время и уклоняется, все боле и боле, от столбовой дороги, прочерченной Карамзиным, на какую-то плохо различимую и непонятную. Но свою.
Меж тем его Лжедимитрий признался уже тщеславной полячке Марине, кто он на самом деле (какими бессильными делает нас любовь!), и ему ничего другого не оставалось, как двинуть рать на Русь, а его Годунову – ничего другого, как быстро умереть, оставив столь долго чаемый им трон несмышленышу Феодору. Страсти кончались, и начиналась История. И в ней было больше проблем, чем казалось там, в Петербурге, великому историку.
Почему Годунов так быстро поверил в возможность Самозванца? Почему не явил должной твердости в действиях, которая прежде была так свойственна ему? Или в самом деле был виновен (как думает Карамзин), – или считал себя случайностью на троне, таким же случаем судьбы, как явный самозванец?
И почему так вяло сражались годуновские войска? Они могли разметать отряды Самозванца в два счета. Особенно на первых порах. С боярами он бился – Годунов, но для простых людей как раз сделал все, чтобы привлечь их к себе. Или «Вперед, во славу Годунова!» – не звучало в сердцах? Какой-то писк в душе? А за царя Ивана Васильича, губителя и ненавистника человецев – готовы были распластаться в смертном порыве? Загадка власти, загадка власти! И о чем еще его трагедия – как не об этом? Загадка власти и ее удержания. «Живая власть для черни ненавистна – Они любить умеют только мертвых…» И дело даже не в том. А почему злобу приемлют от властителя, а доброту нет? В этом тоже загадка! Доброта кажется слабостью… Он опять упирался в Макьявелля. В трактат «Государь» – больше, чем в 9-й том Карамзина. Он искал секрет не властителя, пускай и преступного… но самой власти и собственного народа.
Бывает, власть падает сама, и ничего не происходит такого – а в воздухе можно исследить ее падение… и мудрые заведомо видят его.
Власть либо входит в души людей глубоко, либо они ее отторгают. Почему, зачем?.. Это то же, что с писателем. Завтра перестанут читать Пушкина, и все. Мог же Басманов не изменить Феодору?
Мог! И войском был силен, и разбить Самозванца было легко после Севска. И был бы вознесен Феодором на высшую ступень. Почему предал, почему не потрудился победить? В голове метались строки, которые он еще не знал куда ткнуть. Но твердо знал одно: их произнесет Пушкин, его предок выдуманный, сторонник Самозванца…
Он торопился – сам не понимал почему. Может, казалось, что-то может помешать.
Бой под Новгородом Северским Александр считал поворотным пунктом войны за трон Борисов. Там выдвинулся Басманов, и там началось движение в сторону Самозванца. Не Кромы, а Новгород…
«Расстрига, как истинный витязь, оказал смелость необыкновенную…» Но там еще были надежды, хотя россияне и «показали тыл»…
Маржерет (пытаясь остановить бегущих). Куда, Куда? Allons! Пошоль назад!..
Один из беглецов. Сам пошоль, коли есть охота, проклятый бусурман!
Маржерет. Quoi? Qoui?
Другой беглец. Ква! Ква! Тебе любо, лягушка заморская, квакать на русского царевича; а мы ведь православные!..
– Для солдат Бориса расстрига уже все-таки Царевич. Ну хотя бы почти!
«700 немецких всадников, верных Борису, удержали стремление неприятельских, и левое крыло наших уцелело…»
За Бориса дерутся больше иностранные наемники. Это принципиально. Дальше вся сцена идет на французском и немецком.
Маржерет. Тысяча дьяволов! Я не двинусь отсюда ни на шаг! Раз вино откупорено, надо его выпить, как по-вашему?.. (фр. Немец Розен соглашается.)
Дьявол! Здесь становится жарко. Этот черт Самозванец, как они его зовут, последний подонок.
