Когда он узнал о смерти императора Александра, первой мыслью было ринуться в Петербург. Там не успеют разобрать – кто, что, почему, зачем приехал; повидает всех друзей – а затем, может, новый царь, под запал, разом и вернет его в столицу. Но что-то мешало ему. Он не уверен был, что надо ехать и вместе – рвался.
– Вам не надо этого делать! – сказала Прасковья Александровна, когда он обратился к ней за бумагой. То есть она должна была выдать подорожную на имя какого-нибудь своего крепостного.
– Вам не надо! – повторила она, но, встретив его жалобный, почти молящий взгляд, не смогла отказать. В конце концов, последняя любовь ее жизни. Может быть, первая. Как откажешь?..
Он получил бумагу на имя Алексея Хохлова, дворового… и начал собираться в дорогу, соображая на ходу, что взять, и главное, брать ли рукопись «Годунова» и законченное из «Онегина» (а вдруг остановят, а вдруг отберут? – времени сделать копии у него не было).
Сбривать бакенбарды ему тоже не хотелось. Но как этот барин с бакенбардами будет смотреться на заставе в роли крепостного по фамилии Хохлов и рядом с садовником Архипом Курочкиным?.. Арина была сама не своя от его затеи, и самое странное – Алена. Вот что она понимала? А ведь понимала! И смотрели, смотрели на него ее безграмотные, светлые, ее бездонные глаза, и была в них тоска – будто видит в последний раз.
Он хотел в Петербурге завалиться сперва на квартиру к Рылееву: там можно встретить всех своих – а там видно будет!
– Не надо ехать! – сказал он себе и, подумав еще, пошел садиться в коляску рядом с садовником Курочкиным. Когда выехали, вспомнил, что забыл на столе носовые платки, старательно отглаженные Аленой. Он слышал, что это – неважная примета. Он был суеверен. Но… он пожал плечами и двинулся дальше.
Они уже выехали из парка и тряслись по дороге прочь от Михайловского. И вдруг… бежит навстречу человек, крича на ходу, и машет руками: еще издали Александр узнал в нем попа Раевского. Фу ты, господи!
– Александра Сергеич! Любит она меня, любит! Сама сказала!.. – запыхавшись весь. – Узнал, что вы уезжаете. Прибег сообщить… Любит!..
Встречи с попом Александр уже вынесть не мог.
– Поворачивай назад! – крикнул он вознице. – Поворачивай!..
А истории с зайцем и даже с двумя зайцами, какая после разошлась в мифах, не было. Может, он сам ее пустил в свет, стесняясь, что кто-то решит, что он просто испугался. Но не было зайцев, да еще двоих. Зайцев не было. Дома его встретили Арина, Алена – все свои. – Неужто вернулись?.. Слава тебе, Господи! Вернулись!.. У обеих были испуганные глаза и ощущение, что гора с плеч!
Дома есть не стал и улегся в постель.
– Мне остаться? – спросила Алена.
– Нет, ступай! Побуду! – он хотел сказать: «один» и что рад почему-то, что так все вышло, – но не сказал.
Укрылся одеялом и ткнулся носом в стенку.
Была ночь на пятое или шестое декабря 1825-го…
«Онегин» уснул, но я не бросил его!»
Покуда возникло что-то вроде пародии на «Онегина». (Или на самого себя?.. «Все же он – лучшее произведение мое…») После мрачного «Годунова» хотелось чего-то легкого и безответственного. Только тронуть струны. И, так как комедий он писать не умел (или не хотел – после Грибоедова), все вылилось в шуточную поэму. В духе начала Первой главы… Герой? – Тот же Онегин – только ранний. Лишь «мод воспитанник примерный – Одет, раздет и вновь одет…». Без книг, без стихов, без тоски и разочарования (или безочарования). Без Ленского, без Татьяны… Одна «наука страсти нежной». Светский нуль. И фамилия явилась почти сразу – Нулин.
Властители нуждаются в любви так же, как их подданные, если не больше. И так же удивляются, когда не способны почему-либо пробудить ее… Великий князь Николай Павлович знал отлично, что петербургская гвардия его недолюбливает. А если точнее – просто не терпит. У него было много инцидентов с офицерами разных полков, за иные пришлось извиняться перед императором. И в ноябре, после смерти брата Александра, когда Николай предъявил свои права на престол, подкрепленные не известным до того завещанием покойного и отказом от власти законного наследника – цесаревича Константина, – командование гвардии сделало все, чтоб возвести на трон Константина даже вопреки его желанию. То были гордые генералы 12-го года, уже занявшие свое место в истории России, – полководцы той войны, в которой Константин был вместе с ними, а он, Николай, по молодости – нет.
Главная роль здесь принадлежала, конечно, графу Милорадовичу, генерал-губернатору Санкт-Петербурга. (Потому первым тайным намерением будущего царя, если все обойдется, – была, конечно, отставка Милорадовича.) Но были еще Воинов – командующий гвардейским корпусом, Бистром – начальник гвардейской пехоты… И на совещаниях в конце ноября, в зале, полном генералов гвардии, Николай, вглядываясь в лица, с горечью понимал, как мало у него союзников.[79]
