Поэма назвалась «Новый Тарквиний». Еще в юности, читая «Фасты» Овидиевы, увлекся историей Лукреции – римской матроны, что отказалась разделить ложе сына царя Тарквиния – Секста, – и, не стерпев насилья над собой, закололась. Недавно сюжет обновился для него, когда листал Шекспира в работе над «Годуновым». «Лукреция». Поэма Александру не очень нравилась, да еще в прозе, перевод… но отдельные строки…
«На черных крыльях похоти хмельной…» Это младший Тарквиний, тайком покинув военный лагерь, мчится к дому Коллатина, чтоб овладеть его женой Лукрецией. (За это насилье, по Титу Ливию, царя Тарквиния Гордого (старшего) сгонят с трона и отправят в изгнанье со всей семьей. А в Риме на много веков установится республика. Кстати, чуть не главным персонажем этого действа станет римлянин по имени Брут… Первый Брут в истории. Хороший финал!)
Действие перенеслось, естественно, в Россию. «Смешон. Конечно, важный модник – Систематический Фоблас…» Граф Нулин, «Фобласа давний ученик», едет из Парижа, по пути ломается коляска… и ему приходится заночевать в первом попавшемся имении, хозяин которого отбыл на охоту.
Он стал набрасывать эти строки утром 13 декабря 1825 г. Не зная, конечно, что за тысячу верст от него, на юге, – в Тульчине, где штаб 2-й армии Витгенштейна, – как раз сей момент генерал Чернышов, прибывший из Таганрога, арестовывает его доброго знакомого полковника Пестеля и генерала Юшневского. И еще держит целый список на арест других коротких приятелей его…
В ночь на 14-е декабря, устав ждать возвращения младшего брата Михаила (долго объяснять, почему он должен был на какое-то время покинуть Петербург, хоть и находился поблизости), который задерживался уже на несколько часов, великий князь Николай Павлович собрал в Зимнем Государственный совет. Он теперь в ультимативной форме ставил в известность о категорическом отказе Константина Павловича занять престол и зачитал собственный Манифест о восшествии (кой писали для него Карамзин и Сперанский – сперва по отдельности, а после – в четыре руки). Было что-то около двух ночи. В зале отчаянно чадили свечи, и у нового императора и у всех присутствующих слезились глаза. После новый государь зашел к жене, и они вместе спустились в спальню к старшему сыну, который становился теперь наследником престола. Сыну их было семь лет…
Еще в юности, читая Овидия, Александр подумал, что было б, если б Лукреция закатила пощечину Тарквинию? Правда, он плохо знал древних, Тарквиний просто убил бы ее – но это другой разговор.
Он оглянулся. Алена была с ним. Сидела на подоконнике, болтая ногами.
Наталья Павловна в поэме должна была заменить новому Тарквинию римлянку Лукрецию…
В тот же вечер, только поздней, в дом на Мойке – всего в нескольких шагах от дворца – в квартиру издателя Рылеева, когда уже расходились последние (дом все дни был полон народу) и Каховский в прихожей надевал какое-то длинное пальто, явно с чужого плеча, словно взятое напрокат в ломбарде, Рылеев обнял за плечи его в этом пальто и сказал ему: «Любезный друг, ты сир на этой земле, ты должен собой жертвовать для общества – убей завтра императора!» И потребовал, чтоб все, кто был в прихожей, обнимали Каховского. Все и обнимали.
– Кто меня пустит во дворец? – зло буркнул Каховский. Разговор был неприятен ему. «Ты сир на этой земле!» Кому понравится?..
Кто-то подсказал, что государя можно подождать на площади Дворцовой… Кажется, это был Бестужев Александр. (Тот, что ругал Пушкина за «Онегина», считая героя пустым и сам роман – лишенным гражданственности…).
Строка не клеилась. Александр после изменит ее, и станет проще, вольней.
(Над этим двустишием будут долго смеяться критики: как же! вместо рифмы – два одинаковых слова! – но это прекрасно, видит Бог! Он так и оставит.)
– Я вот думаю… Может, выйти замуж? – сказала Алена.
