Александр как раз успел решить для себя, что героиня не делает ничего.
– Что это ты вдруг? – спросил он рассеянно Алену.
…И, глядя на мирно посапывающего в постели мальчика семи лет, новый император и его жена не могли не думать о том, что ждет его и всю семью в наступающий день, и на глаза жены не раз наворачивались слезы, и ей хотелось скрыть их от мужа. Недавно еще ей так нравилась мысль, что она становится императрицей, и ей вовсе не хотелось думать, что это может потребовать от нее еще каких-то сил, которых, не дай Бог, может и не оказаться у нее… Николай обнял ее и сказал:
– Ты еще будешь танцевать Лала-Рук, как тогда… в белоснежном платье и с веером из страусовых перьев!
– Николя, мне страшно!
– Не бойся! Если мне суждено пробыть хотя бы один день императором, я докажу, что заслуживал быть им!
А в прихожей квартиры Рылеева все тоже пытались говорить какие-то возвышенные слова. Чуть ли не для потомства. И слова эти носились в воздухе, бились о стены и словно застревали в них, как надписи на исторических камнях…
Трубецкой попытался внести ноту сомнения:
– Если войск наберется мало – выступление надо отменять! Его заглушили:
Рылеев (оборвал):
– Это вы бросьте! мы слишком далеко зашли!
Бестужев Александр начал что-то длинное про место в истории. Пущин Иван был негромок: «Подлецы будем, если не выйдем!» А корнет Конного полка князь Одоевский воскликнул: «Мы умрем! Ах, как славно мы умрем!» – и фраза почти всех захватила. Хотя… Чего собственно радоваться? Корнету в ту пору 25 лет.
К сказанному в этой прихожей в тот момент будет после часто обращаться следствие…
«Ты любуешься в гонении… у нас оно, как авторское ремесло, еще не есть почетное звание…» – опять вспомнился Вяземский. – Ну да. Наверное!..
Последнюю подробность он опустил. Но имя Фальбала нравилось. Он даже повторил несколько раз про себя, как повторял обычно даже самое незначащее, если ему было по душе звучание.
Он все еще пытался представить себе, что делает Наталья Павловна, пока не приехал Нулин…
«Гонение у нас не есть почетное звание». К этому он привык. С этим почти смирился.
– Что это ты вдруг решила? – переспросил Александр.
– Да так, – сказала Алена небрежно и навалилась на подоконник – смотреть, что там делается во дворе. Ее явно раздражало, что он работает…
Наталья Павловна сперва тоже, верно, глядела в окно…
Ранним утром 14-го к Рылееву пришел Трубецкой, избранный диктатором восстания. Он был полковник Генерального штаба, хотя сейчас числился по армии, по 4-му корпусу в Киеве. Все сегодня должно было происходить согласно его штабному плану. Рылеев надел халат и вышел к нему в гостиную, где всюду на столах громоздились папки с корректурами «Полярной звезды». Трубецкой и Рылеев улыбнулись друг другу, зная, что думают об одном, и оба, как по команде, повернулись к окнам. В темном проеме вставал день 14 декабря, от которого они так много ждали и в котором оба все поставили на карту. День обещал быть холодным и ветреным.
Они были уверены, что сию секунду Якубович уже поднимает Морской гвардейский экипаж и с ним пойдет за измайловцами… Они вместе попытаются занять дворец. Якубович был одной из главных фигур этого дня: заместителем диктатора. Другим заместителем был полковник Булатов, он должен был вывести лейб-гренадерский полк. Там его любят и знают – на что он рассчитывает. Рылеев гордился тем, что лично вовлек в тайное общество Якубовича (кавказского героя) и Булатова, своего однокашника по Кадетскому корпусу в эполетах полковника.
Трубецкой не стал задерживаться и сказал, что будет дома ждать вестей. Жил он неподалеку, на Английской набережной. Рядом со зданиями Сената и Синода и памятником Петру…
Он все еще пытался представить себе, что делала Наталья Павловна, пока не приехал Нулин.
Смотрит в окно:
Пожалуй, скорей, читает роман…
