Почему мать, Мария Федоровна, императрица вдовствующая, прокричала в воздух, словно в подтверждение: «Это он! Это сын мой – Александр!» – и еще: «Как он похудел!» Кто сомневался, спросим, что это он? если и так понятно? (Это немного походило на признание Марии Нагой в самозванце Отрепьеве собственного сына.)
Почему младшая вдовствующая – Елизавета Алексеевна – не выехала с телом мужа в Петербург, осталась в Таганроге? Или она была так больна? После, когда двинулась уже, она так и не доехала до столицы и умерла в Белеве. И со смертью ее тоже связаны какие-то слухи…
Император Александр, коему народ предлагал титул – Благословенный, – а он отказался, – умер в Таганроге 19 ноября 1825-го.
Император Александр ушел, исчез, стал старцем Федором Кузьмичом, который упокоился в Томске аж в 1864-м.
Варианты национальной судьбы.
Тень непохороненных властителей все еще скитается над Россией…
Он закончил пьесу ноября 7-го дня. Хотя… была, наверно, еще правка (мы говорили об этом).
В тот день он писал Вяземскому
С Вяземским он помирился так же быстро, как поссорился. На то обидное письмо чуть смазал ответ, признав с гордостью, но смиренно: «Не демонствуй, Асмодей: мысли твои об общем мнении, о суете гонения и страдальчества (положим) справедливы – но помилуй… это моя религия; я уже не фанатик, но все еще набожен. Не отнимай у схимника надежду рая и страх ада…»
Читатель ждет, конечно, сцены, как, завершив «Бориса», автор его бегает по комнате, бьет в ладоши и кричит: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
Это лишь – подробности для друзей, посмевших усомниться в нем. Ничего подобного не было. Для пишущего нет хуже минуты, чем окончание долгой работы. Не знаешь, что делать с собой и сумеешь ли еще что-то создать. Потому Александр, завершив пьесу, погрузился в меланхолию и в прохладную ванну, а потом Арина и Алена вместе растирали его докрасна полотенцами. С некоторых пор Алена и в хозяйственной жизни его занимала все большее место. Старалась занимать. И охотно подменяла Арину в заботах о нем. Он иногда глядел, как она задумчиво и тщательно гладила его рубашки, и приходила мысль невольно: «А что, если так все оставить?…» Вот уж точно ничем бы ему не грозило! Однажды он невзначай поцеловал ей руку. Она отдернула…
– Не балуй меня, барин! Ты потом отойдешь в сторону, а я что буду? На эту свою руку смотреть?.. (Вообще, в последнее время она как-то часто задумывалась порой. Но так как ее мысли мало занимали его, он и не спросил, о чем.)
А в письме к Вяземскому он просто расхвастался. Сам съешь! Чтоб знали, что не стоило сомневаться в нем. Тем более, он подхватил на лету шутливый тон Вяземского – весь из области телесного низа:
«На меня коляска имеет действие настоящего судна сухопутного и морского: в дороге меня рвет и слабит Хвостовым. – Вот испражнение моей последней поездки…» (он только что приехал в Остафьево):
Стихи были неважные, если честно. Но Александр ответствовал в том же духе:
«Благодарствую, душа моя – и целую тебя в твою поэтическую задницу – с тех пор, как я в Михайловском, я только два раза хохотал: при разборе новой пиитики басен (разбор был тоже Вяземского) и посвящении говна твоего…»
И сам не удержался от виршей, правда, чуть лучших, но из того же ряда…
…это – закончив только что «Бориса Годунова»! «Поносная праздность»! Странные люди поэты! (Потому я и дивлюсь тем, кто готов верить каждой поэтической строке как автобиографии!)
(Вот ведь, право! Не сказал, что «безвкусный» навоз или просто беспомощный пиитически – а нашел слово: «затейливый»! Учитесь врать, молодые люди!)
