Нужно было еще забежать домой переодеться. Благо, жил корнет почти рядом с Сенатом, снимал квартиру на Исаакиевской (он совсем недавно делил ее со своим кузеном и другом – Грибоедовым, а теперь – с Кюхельбекером, тоже другом Грибоедова). И когда он очутился дома, средь знакомых вещей, его ненадолго тронуло сожаление. Он понял, что прощается со всем этим и что ему тяжело прощаться. Его ждала какая-то другая жизнь. А какая?… И ему стало жалко на миг той, прежней жизни.
Но потом взял пистолет, другой протянул Кюхельбекеру. Тот вышел из дому почти следом за ним…
Он жил в ссылке давно в отрыве от всех своих. И часто сам тосковал по колокольчику. Бывало, звенит, звенит где-то вдалеке…
«Но мимо, мимо звон несется…» Колокольчик прозвенит где-то совсем близко, подразнит желанной встречей, и пролетит, и укатит – уже совсем далеко… ау! ищи-свищи!.. да и последнее время он уже не ждал – ни колокольчика, ни
…Николая беспокоило больше всего, что не едет брат Михаил.
Михаил мог все поправить. Кстати, он – шеф Московского полка, впавшего в мятеж. И… он умеет разговаривать с солдатами. Сам Николай не умел, знал это за собой и про себя жалел об этом. Чуть что, срывается на крик. И он совсем не способен шутить, в отличие от брата. Что помогает в разных обстоятельствах. (И, кажется, впервые в жизни сожалел о своем неумении!) Покуда Николай слез с пролетки и пошел к Сенатской (Петровской) площади пешком, взяв с собой один случившийся под рукой батальон Преображенского полка. Лошадь его вели в поводу.
Когда он уходил, мальчик-сын, стоя рядом с матерью, глядел вслед отцу и у него был печальный вид. Он тоже успел привыкнуть к мысли, что его papa становится императором, maman – императрицей, а он сам, стало быть, теперь – цесаревич, наследник престола. Но у papa какие-то неприятности, и все может не состояться.
Мы видим сейчас, как мальчик семи лет стоит и смотрит вслед отцу… Не зная, конечно, что ему, а не кому другому, предстоит дать России законы, за которые сегодня будут гибнуть люди на площади.
Вошел Михайло Калашников, оглядел степенно – его, Алену у окна. Она почти лежала, навалившись на подоконник и выпятив к нему зад… На него привычно не обратила внимания. Вошел – и вошел. Мало ли кто еще мог войтить? Александр сидел за столом в халате и быстро переписывал то, что перед тем набросал в постели.
Михайло, с тех пор как сменил Розу Григорьевну на посту управляющего, сильно изменился: раздобрел, поважнел и не забывал намекать на серьезность своей миссии. Он ходил неизменно с портфелем, оставшимся здесь от старых времен и найденным на антресолях. Замок едва держался… (Портфель принадлежал, кажется, Василью Львовичу, который как-то оставил его да и позабыл. А Сергей Львович портфелями не интересовался, ибо заполнять их было нечем. Портфель Михайлы всегда был туго набит бумагами, а были ли то деловые или так, для форсу – никто не знал. Михайло входил всегда так, будто его пригласили к докладу. Чиновник 14 класса. Только одежка не та! Впрочем, он барина Александра Сергеича очень ценил – за то, что не давит…)
– Видишь, что с полкой?
– Вижу. Кто не видит. Так мастер нужен, Федька. Федьку прислать?
И тут же стал объяснять, почему он этого сделать не может. Александр удивлялся всякий раз этой способности дворовых уметь объяснить всегда, почему какого-нибудь пустяка сделать никак нельзя. Можно, но нельзя! Понимаете?
– Позавчера Федька труждался у Рокотовых. Ваш сказ был?
– Мой!
– Он у нас мастер – заметный в округе. Его все просют. А вчерась начал работу у Прасковьи Александровны, а закончить не успел. Ваше распоряжение чтоб, ежли у Прасковьи Александровны – то все в первую голову?
– Конечно!
– А ежли я его отзову, а он работы не кончит – какое у него настроенье? А он – такой человек, что только по настроенью клеится у него…
Александр все это знал назубок. И был один способ:
– В общем… пришли сразу Федьку! Понял? Полка падает!
– Так понял, понял! Как не понять?.. – и выкатился из комнаты.
– Балуете вы его, – сказала Алена после паузы.
– А тебя?
