– Не сердитесь, граф! Я их уже подтолкнул немного, – успокаивал Орлов. – Что вы хотите? Расслабились после присяги. Не ждали, что придется действовать!
– Да, может, придется, – сказал Милорадович. – И государь беспокоится!
Сегодня важно, чтоб все слышали, что он думает – в первую голову о государе.
Пока они беседовали с Орловым приязненно, но нервно (какие там у него счеты с Орловым?), по казармам проходил корнет того же полка Александр Одоевский. И небрежно бросал всем встречным-поперечным: «Можно не торопиться пока!.. Куда торопиться?.. Не стоит торопиться!..» И как-то его слушали. Никто его не арестовал, и даже никто из офицеров не сделал замечание ему. Конники сами были не рады. Они думали, что после присяги дадут отдых… Кроме того, слух, что московцы в бунте, дошел и до них.
А корнет после взял своего коня и умчался куда-то… Возможно даже – пролетел на коне мимо своего командира полка и генерал-губернатора…
Милорадович взглянул на часы и потребовал коня… Он уже минут сорок находился в полку!
Ему подвели…
– Обойдусь как-нибудь без вашего полка!
– Граф, что вы! Я их потороплю…
– Некогда. Я сам!
Орлов еще догнал его по дороге…
– Но я с вами!..
– Ни в коем случае! Вы подымете наконец свой полк и пойдете на помощь не ко мне, а к нашему государю!.. Я сам справлюсь!..
Говорят, он сказал еще фразу: «Не хочу, чтоб этот день был запятнан кровью!» Но, боюсь, это слишком похоже на истину того, что произошло потом, чтобы быть правдой!
– Поздравь меня! Отбил я атаку! – вмешался Раевский.
– Войск Бонапарта? – не удержался Александр.
– Смеешься? Да ворога моего, дьякона Никандрова. Злодея моего. Как есть – отбил! «Отрешаю его от себя, – сказала она мне, – этот грех мирской! И семья для меня – все!» Понимаешь? «Отрешаю!»
– Понимаю. И ты веришь?
– Вот, прости, Александр Сергеич, не церковный ты человек!
– Почему ж так?
– Потому что светский кругом. Что уж тут поделать? «Отрешаю» – значит, отвергаю!. Как дьявольский соблазн. Как грех перед Господом! Значит, чужой мне сей человек, и душа его мне чужая! Порываю со грехом. Отрешаю! Не веришь?
Хотелось спросить: а как же насчет «тесемки» и «балдахина»? Но промолчал. Жаль несчастного, конечно. Да и себя жаль. Все наше племя мужское жалко…
Он твердо шел к сцене встречи Натальи Павловны с Нулиным… И заранее улыбался придуманным уже перипетиям этой встречи.
«Они считают, что за вами ничего нет!» – сказала она ему – беззастенчиво, по-девичьи. Не постеснялась передать. Это после всех объяснений в любви – и всех общих надежд! Что делать? Ей прожужжали все уши. В том числе и те, кто вообще-то, во всем прочем, симпатизировал ему. И даже дядюшка генерал Пассек – при всем своем либерализме. (Он ее тоже стращал: «Горячая голова, которая не сумеет сделать тебя счастливой!»)
И правда,
Он примчался за ней в Петербург, без денег, больной… чая увезти тайком, спрятать, жениться… начать жизнь, какая не снилась…
«…Жестоко! Вы желаете мне счастия, где оно без вас? Вам легче убить меня – я не живу ни минуты, если вы мне откажете…. Одно из двух: или смерть, или я счастлив вами. Но пережить я не умею!..» – это из его письма.
Вернула. Отослала нераспечатанным. Велела сообщить, что «не хочет иметь ничего общего с человеком, который стремится к тому, что никогда не случится». Слышите? «Никогда!» Так сказала она. Та, которую он любил больше жизни. Больше своей неудачной, неудавшейся, с самого начала
Или была уже помолвлена с Дельвигом? А теперь вышла замуж. И это имя –
И если вправду он соглашался убить нового царя, то Дельвиг был тоже тут при чем! Завязан крепким узлом. Это была его дуэль с Дельвигом, если хотите! И все его выстрелы в тот день были в Дельвига…
Площадь явилась перед генералом вовсе не такой, какую он ожидал увидеть. Он думал увидеть пустое пространство – у памятника – и одинокий батальон.
Мятежный батальон был почти сокрыт толпой. Откуда она взялась – непонятно. Совсем недавно улицы были почти пусты. Сперва, может, просто зеваки с Дворцовой площади перекочевали сюда. Но к ним присоединись рабочие со стройки Исаакия. А потом толпа текла уже с разных концов города, привлеченная неизвестно чем… Казалось, пока генерал ехал по площади – она все вырастала. В своем значенье – в том числе. На крик «Раздайсь!» – толпа раздавалась вроде, но неохотно, вяло… и почти тотчас смыкалась снова.
