– А мне вы вовсе – башку сносите!
– Кто подавил мятеж? – Конечно, граф Милорадович! Это мог сделать только Милорадович. Прямая заслуга графа Милорадовича! И так далее… – Милорадович успокаивал себя, представляя грядущие толки в обществе. Он знал, что у него есть один выход – подавить мятеж. Быстро. И без потерь. И чтоб его роль здесь была почти единственной и очевидной. Тогда, может быть… Конечно, он знал, что сам виноват и что сделал все, чтоб не пустить Николая к трону, – но, может, проскочим?..
Он только прокручивал про себя (притом, достаточно нервно) – что он говорил тогда – на совещаниях в конце ноября? Когда стало известно о смерти императора Александра Павловича. И что сказал лишнее?.. (Кто тогда думал, что говорить, и кто тогда понимал, чем все кончится? Все решили почему-то, что Константин займет трон!) Нет, слава Богу, самую главную фразу – и самую крамольную… в ответ на слова, что такова была воля покойного государя, – сказал не он, а князь Лобанов-Ростовский, министр юстиции: «Покойные государи воли иметь не могут!» А сам Милорадович (так ему казалось теперь) лишь выразил мысль, весьма осторожно, что есть некие законы престолонаследия, – кстати, установленные покойным государем Павлом Петровичем, батюшкой вашим! – И что гвардия может не понять… (Не он сам, не дай Бог, он-то все понимает. Но гвардия!) «Когда в кармане 60 тыщ войска – можно не волноваться!» – хвастал он потом на чердаке у Шаховского, а Шаховской пугался за него и корил его за смелость. Литераторишко – что с него возьмешь?..
А теперь он должен разбиться в лепешку, стать на голову, но посадить этого самого Николая на трон. Иначе… Проклятый Фогель сорвал ему завтрак с Катей Телешовой. Будь все прокляты – и Фогель, и бунт!..
Все-таки он не поехал сразу к мятежникам-московцам: хотел понять ситуацию… и узнать, как присягают другие полки.
– А тебе небось особое приглашение надо? – вошла опять Арина. Это – Алене, конечно.
– А чего такое?
– А там швеи собрались! Не знаешь будто! Иди! Телка невинная!
И Алена уползла вслед за Ариной. Он обрадовался, что остался один.
Х-м!..
В 12-м часу на площади появился первый мятежный полк – Московский. То есть батальон полка. Офицеры минут двадцать строили его в каре у памятника Петру. Так, что левый фланг каре был обращен непосредственно к зданию Сената, который в замыслах повстанцев играл особую роль: ему должны были продиктовать победители новые законы государственного устройства России, а фланг правый – смотрел на Адмиралтейство. Дул сильный ветер с залива, и временами принимался идти мелкий сыроватый снег… Солдаты были в мундирах, и солдаты мерзли. Офицеры скинули шубы с плеч, чтоб солдаты убедились, что им не холодно. (Шубы складывали на снегу, у памятника.) Все равно мерзли все – даже статские, хоть и были одеты. Такой пронизывающий ветер! Так и останется тайной, как они все не поумирали с того дня от простуд… Наверное, их хранил внутренний жар события.
Александр Бестужев залихватски точил саблю о гранит постамента памятника… Войско в семьсот штыков, да еще построенное в каре, само по себе могло выглядеть значительно, но на огромной площади, да еще загроможденной заборами, поленницами бревен и камнями со стройки (Исаакиевского собора) терялось, казалось странным изолированным пятном на снегу… Это почти сразу понял Рылеев, когда вышел к батальону. Он ощутил тоску, какая была в словах Трубецкого. «Погубим людей и идеи»… Он пытался считать про себя, на кого еще все-таки можно рассчитывать. Он ждал Морской гвардейский экипаж и Финляндский полк. На лейб-гренадер после отказа Булатова надежд было мало… Еще прибежал Каховский от измайловцев с неутешительной вестью, что там присягают Николаю.
Бестужев Александр отвел его в сторону и сказал ему: «Вам не надо идти на Дворцовую ждать государя!»
– Почему? Кто сказал?
– Я. По-моему, этого просто делать не нужно!..
Фраза, брошенная вскользь, которая, в свой час, конечно, дойдет до следствия, возможно, и спасет жизнь Бестужеву. Во всяком случае, облегчит судьбу.
