Впрочем, генерал ехал спокойно, почти не обращая внимания на препятствия. Он ехал к солдатам. Офицеры-мятежники будут вести себя, верно, нагло или вызывающе. – Иначе зачем бы они бунтовали? Но с солдатами он разговаривать умел. К тому ж – такой холод. Ветер… Солдаты в одних мундирах…Возможно, вот-вот все схлынет само собой…
Раевский спросил:
– Ваша-то где? Что-то не видно!
– Кто? Ах, Алена? А она – не моя!
– А чья же?
– Не знаю.
…Каховский поднял голову и увидел прямо перед собой важного генерала на высоком коне.
– Что вы тут затеяли, ребята? – спросил генерал-губернатор, все ж сперва офицеров. Обыденно так. Будто не знал, что ранены уже Шеншин и Фридерихс, и что пролилась кровь, и что этим ребятам все равно достанется. Но пока вел речь, как будто все ничего – служебное недоразумение.
Единственного статского, кто стоял перед ним в какой-то необыкновенном пальто-балахоне, явно из чьей-то юности (не его), и еще более немыслимой шапке – он как бы и не заметил. Может, действительно не заметил. А тот был с пистолетом.
– Но вы ж понимаете, что присяга! Законная. Константин Павлович от престола отрекся. Чего волноваться? Вот у меня шпага от Константина – хотите, покажу?
Пред ним стояло двое-трое офицеров, одного он знал – то был старший адъютант и лично близкий человек его друга Бистрома, командующего гвардейской пехотой. Он хотел даже назвать его по имени, но имя забыл. Волновался, наверное. Это был Оболенский. Милорадович не понял, разумеется, что пред ним в данный момент (в отсутствие Трубецкого) – командующий восстанием.
– Я сам был за Константина, – решился он. – Мы с ним вместе сражались в той войне.
Но офицеры молчали, и молчание было каким-то гнетущим.
– Константин Павлович отказался от престола законным порядком. Я видел его письмо… (Он начинал нервничать.) Я даже могу показать!
И полез в карман за пазуху, где был какой-то листок… Он почти достал его, но вспомнил, что это письмо балерины Зубовой, которая клялась ему в любви, несмотря на его откровенные пассы в сторону Катеньки Телешовой.
– И государь покойный Александр Павлович оставил в завещании…
До чего дошло! Теперь он сам ссылался на завещание покойного императора! Будь он неладен! Что бы стоило Благословенному объявить все раньше?.. Не было б никакого мятежа!..
Офицеры молчали, и Милорадович сменил тон. Он возвысил голос. Он добрался, наконец, до своего главного козыря:
– Солдаты! Кто сражался вместе со мной под Москвой… Под Баутценом, под Кульмом, под Лауценом?.. – Он мог назвать еще десятки мест. Это все точно стояло за его спиной.
Он ошибся немного. Он имел дело с Московским полком, а тут были больше молодые солдаты. Тех, к кому он мог обратиться, было совсем мало… Но солдаты тоже молчали. Он увидел их лица, и эти лица испугали его. Может, больше, чем офицеры и сам мятеж… Лица были мрачны и отрешенны. Они были отделены от него. В некоторых он прочел подобие насмешки…
– Генерал! – сказал Оболенский. – Прошу вас отъехать от строя! Солдаты здесь исполняют свой долг! Не стоит им мешать!.. – и даже тронул за узду коня генерал-губернатора. – Он сильно шепелявил, оттого и наладился когда-то в адъютанты. Ему труден был командный тон.
– Почему это я не могу разговаривать с солдатами? – спросил Милорадович и сам понял, что вышло визгливо. Он не зря любил хороший театр: он не терпел визгливых начальников. Но тут он глянул на солдат и не нашел в них сочувствия. Ему показалось даже, что строй под его взглядом как-то еще сомкнулся.
Их, конечно, случайно привели сюда. Но они сами были здесь
Он закричал.
– Черт побери! Да понимаете ли вы, что это бунт? Военный суд и каторга? Я требую немедля вернуться в казар…
Никто не понял, что было прежде. Оболенский ли ткнул его коня штыком винтовки, взятой у солдата, и конь взвился на дыбы, а после уже выстрел, или наоборот… Но выстрел раздался. Стрелял Каховский, хотя Милорадович не видел – кто… Падая с коня, он услышал еще выстрелы – из солдатских рядов.
