– Только не делайте из меня Байрона! Любой из критиков, умных, глупых, – скажет вам, что я продолжатель Байрона или даже его подражатель. Но это неправда. Я его антипод!
– Вы – антипод Байрона?
– Разумеется. Только сие станет ясно много поздней…
– А это что? – она сидела в кресле за столом и после долгой паузы развлеклась тетрадью, раскрытой на столе.
– Это «Онегин»?
– Только не читайте! Новая поэма. Шуточная. Как ни странно, я писал ее как раз в тот день, 14 декабря.
– А как называется?
– «Новый Тарквиний».
– Из римской истории?..
– Нет, из нашей. Очень смешная, уверяю вас…
Она машинально потянулась к тетради…
– Не надо, я ж сказал… Вот я еще доведу чуть-чуть, перепишу набело и тогда прочитаю в вашем доме… Или дам прочесть.
Она отодвинула тетрадь, и под ней оказался исписанный листок… Машинально прочла вслух…
– Ой, это что? – совсем испуганно…
– Ничего. У вас плохая память. Я читал эти стихи в вашем доме: ода «Андрей Шенье».
– Да. Я помню. Но тогда это звучало почему-то не так!
– Сейчас вообще все будет звучать не так – привыкайте! Не бойтесь! Этот отрывок вымаран цензурой.
– Значит, в книге его не будет?
– Нет. Пока нет.
– А не опасно? Сегодня? Эти строки…
– Ну что вы! Это ж – о французской революции. А кто в нашей стране возмутится тем, что пинают французскую революцию?..
Она подумала немного…
– А можно, я перепишу для себя?
– Вам-то зачем?… Как хотите! Если найдете перо. Там чернила есть в помадной банке?..
Она взяла какой-то пустой листок со стола и стала переписывать текст отрывка. Делала она это совсем по-детски: вся погрузившись в переписку: левый локоть на стол, и склонив головку, и чуть не высунув язык… А он наблюдал за ней с интересом, как бы со стороны. И, что греха таить, она снова нравилась ему.
Листок с переписанным отрывком она на глазах его сунула себе за корсаж.
К концу дня явилась Алена. Он соскучился, если честно.
– Где тебя носило?
– А Арина Родионовна посылали помочь Михайле…
– Калашникову?
– Ему, – кивнула. И в свой черед:
– Барышня тригорские приезжали?..
– Барышня. – Хотел осведомиться – ей-то что за дело? – но остановился. Было ей дело, было – куда денешься! Было!
– Любит она вас!
– Тебе откуда знать?
– Глаз, что ли, нет? Во какие глаза! – и зрачки расширила. Глаза были огромные. Умела взять свое – то, что ей причиталось. Чертова девка!
– Вы бы женились на ней!
– Что-то я тебя не пойму! То сама замуж собираешься, то меня сватаешь. Сбежать решила? Беги!
– Ничего я не решила. Любит она вас. Да она вам пара. И весь сказ. Вы были б с ней счастливый!..
– Счастье, знаешь… это нужно еще, чтобы я любил!
– А вы не любите? Жаль! Хорошая барышня. Смирная. А кого вы любите?
– Ну, считай тебя!
– Спасибо на добром слове. Но что я? Одинокая сосенка в сторонке. А кругом лес. И мне к этому лесу не подобраться!
– Послушай, одинокая сосенка! Не мучь меня хоть ты сегодня! У меня и без тебя дурное настроение.
А потом был вечер – и неплохой, и ночь – уж совсем хорошая. Он решил, что встанет с утра и попытается продолжать «Онегина». У него были кой-какие идеи на сей счет. Пока надо работать, а там будет видно… Он тоже беспокоился. Но по всегдашнему своему обыкновению – не очень. Надо ж когда-то надеяться и на счастье!
Дня через два пришел пакет из Тригорского. Там была газета. – Умница Прасковья Александровна – не забыла послать человека за газетой во Псков!
Газета была «Русский инвалид». Приложение.
Раскрылось прямо на словах: «Меж тем две возмутившиеся роты не смирялись. Они стали в каре перед Сенатом. Ими командовало несколько обер-офицеров… и несколько человек гнусного вида во фраках».
