Кони уйдут, быки… Люди уйдут, все уйдет. Столетье пройдет иль два… И ничего не изменится. Люди уходят вослед надеждам своим.
Приехав домой, он оглядел пустоту.
– Не ищи, к матери ушла, сам и отпустил, – сказала Арина. – Гуляет, верно!
– Она не гуляет, она у матери! – поправил Александр. Впрочем, так, для порядку… (Мать Алены жила отдельно на краю деревни, а сама Алена жила с теткой. Почему, зачем? Не спрашивайте. Он и не спрашивал.) Алена была уверена – он застрянет в Тригорском, не иначе – до утра. А, может, и до вечера.
– Выпьем? – спросил он Арину и стал доставать шкалик, спрятанный за книгами. Рюмки Арина принесла уж сама. Они выпили за Рождество. «И чтоб был спокой!» – вставила Арина. То, что всегда вставляла.
– Да уж точно! – подтвердил Александр. Мысль, которую он искал по дороге и, конечно, в самом себе, так и не выступала на поверхность. Уводила его во внутреннее беспокойство, а была она важней всякого беспокойства.
Два дня или три спустя доставили из Пскова номер 305 «Приложения к «Русскому инвалиду»». Там было «Подробное описание происшествия, случившегося в Петербурге 14 декабря», составленное генерал-адъютантом Потаповым.
Про «нескольких типов во фраках, притом гнусного виду» там тоже было. Наверное, это была теперь официальная формула.
Но были еще фамилии преступников (как теперь называлось) – целый ряд имен – большей частью не только знакомых, но и близких Александру. Самое интересное – там были названы почти все, кого он сам выделил мысленно, узнав о событии.
Рылеев, Бестужевы (аж целых четверо, знаком был с двумя), Каховский, Пущин, Трубецкой, Корнилович, Якубович, Кюхельбекер… О последнем сообщалось: «вероятно, погиб в деле».
– Вот и все, Кюхля! – сказал Александр, доставая шкалик из-за книг. «Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было, – Мой брат родной по музе, по судьбам?» Давно ль писал? Всего в октябре. И выпил наедине с собой, своей музой и своей совестью.
– Лучше бы ты сочинял стихи и издавал свою «Мнемозину»! Больше б толку вышло, ей-богу! – он заплакал. Снаряды ложились близко – ближе некуда. Просто рядом! – Они когда-то с Кюхлей стрелялись в Лицее. То есть собрались стреляться. Но друзья разняли… – А в твоих «Духах», Кюхля, – мы с Дельвигом не просекли тогда, прости – были хорошие стихи. Ей-богу, Вильгельм!.. Просто отличные!.. – и плакал, плакал. Пишут, Кюхля там, на площади, в кого-то стрелял, чуть не в великого князя. Но Кюхля ж вообще стрелять не умеет!
«Вероятно, погиб в деле…» Может, так лучше? Избежит иных терзаний!..
…н попытался представить себе, как сошлись войска, грудь грудью – на Сенатской – свои против своих… И как там картечью отрывало головы – так все было близко. «Пора меж волка и собаки»… И как в этом деле погиб Кюхля, его верный друг, русский поэт, который, казалось теперь, всех больше походил на Ленского.
То была строфа XLI. Последняя – Четвертой главы. Он приближался по сюжету к смерти Ленского.
«…и несколько человек гнусного виду во фраках…»
Он взывал в письмах:
Нет, Плетнев есть Плетнев. Все ж написал ему, но о делах в Петербурге – ни слова. Уговаривает отдать в печать Вторую главу («Онегина»): «…стращает, что в городе есть списки Второй… (Опять же доказательство, что Плетнев ни к каким событиям отношения не имеет. Он по-прежнему бредит литературой.)
«Теперь ты не можешь отговариваться, что ждешь «Полярной Звезды». Она не выйдет!..» – литературные дела, не больше.
«Полярная не выйдет»! Звучит оптимистически!
«А ты хорош! пишешь мне, нанимай писцов опоческих да издавай “Онегина!..” Мне не до Онегина!»… – Правда… он это талдычил своим друзьям целых два года!
«Я сам себя хочу издать или выдать в свет!» – Хотя и понимал, как это нелегко.
