Возвращение в Михайловское полностью

Рождество прошло кисло, да и все вокруг были какие-то вялые. Может, после разойдутся?… Он даже не мог вспомнить потом – что он, собственно, ковырял вилкой: самого ли рождественского гуся или печеные яблоки, коими тот был обложен? Опрокинул две стопки водки (обычно он в праздник лишь дегустировал заморские вина) и не стал дожидаться хваленой жженки Евпраксиевой и сладкого пирога – тем боле игры в фанты. (О прошлом годе он получил в этой игре двусмысленное послание, так и не дознался от кого: послание намекало на него и хозяйку дома. Бог с ним!) Он сидел за столом, как всегда, рядом с Прасковьей Александровной и тихо сказал ей, что уезжает домой. Она поняла и молча кивнула, даже не пришлось извиняться. Да и никто не стал удерживать. Здесь снова начали его понимать. Все вдруг девалось куда-то: обиды, ревности, осуждения. Ту выбрал – не ту… Какая разница? Это больше не имело значения. Во всяком случае, такого значения. Все как-то быстро сознали, что флирт, быстрые переброски чувств, как мячиков, от одного искателя к другому – все это не самое важное. А вот ему нехорошо, и случилось нечто, таящее угрозу ему… И сочувствие и тревога читались почти на всех лицах. Он заметил движение Анны Вульф к выходу, вслед за ним (она сидела за столом как раз визави), может, хотела что-то сказать… Но она и удержала себя. Молодец! Когда он только приехал сегодня, она успела пропеть ему в уши, что все перечитывает отрывок из «Шенье», подаренный ей, и что это прекрасно, и что она по-прежнему опасается за него и за эти стихи… Он ответил усмешкой, светлой и беззащитной. Ну, если честно, сам опасался. В нынешних обстоятельствах…

Она и докучала, как могла. Он ехал деревней, где почти не было огней, но откуда-то, с разных сторон, слышались громкие голоса.

Он углублялся в лесок ненадолго, и его снова выносило к другой деревне без огней, полной голосов. Луна висела справа, овальная с одной стороны и строго круглая с другой. Еще несколько дней до полнолунья. Он ехал почти в темноте, слегка размытой этой луной, – словно над лесом повисла светотень Рембрандта Ван Рейна… «Порою той, что названа – Пора меж волка и собаки». А часть неба была светлой. Звезд мало, но одна светилась как-то слишком ярко, мерцала зловещим оком. Он плохо различал карту звездного неба, но эту узнавал всегда: Венера. Мятежная звезда.

Надо вставить еще строфы две в Четвертую главу и начинать Пятую. А там будь, что будет!

Он ехал спокойно, почти бросив поводья: конь знал дорогу, и он сам эту дорогу слишком хорошо знал. Как-никак два года ездил сюда что ни день, как чиновник в присутствие или влюбленный на беспременное свиданье. Неизвестно с кем, неизвестно к кому. Кажется, ко всем. А там, – что состоялось, что не состоялось…

Интересно, книга выйдет? – или рассыплют набор? В воздаяние его былых – пылких и бессмысленных подвигов?

Он начал писать Пятую главу 2 или 3 января. Но именно в тот год снег шел довольно часто и раньше, в декабре, даже обильный, но недолгий и мокрый. Быстро стаивал, потом подмерзал, оставляя наледи на дороге. И Александр несколько раз поскальзывался и падал вместе с конем. Один раз сильно зашиб руку. К счастью, конь не пострадал…Ну, а январь 26-го года был уж совсем снежный.

А сейчас, когда налетал ветер, легкий снег стряхивало с дерев на одинокого всадника, который ехал из Тригорского в Михайловское, размышляя, что делать с собой и что происходит в мире, и снежинки таяли на его лице и чуть влажных бакенбардах. Порой тишина вечера взрывалась песней из ниоткуда, дальней и тягучей, как пространство России. И, главное, неотвязной и все повторяющейся… Из года в год, из века в век.

Сносило не ворота – сносило его жизнь, он это понял сразу, когда узнал о событиях в Петербурге, на Петровской, она же – Сенатская… Говорил ведь своим решительным друзьям: наше вялое самодержавие обретет только силу при этом! И увереннось в себе. – И было еще что-то, что никак не сформулировать.