Его смущало порой – почему так? Старший брат – такой плотный, полнеющий, расплывшийся даже… Жена изменяет ему на каждом шагу. Но он терпит. Словно счастлив тем, что тоже может коснуться этого чуда природы. Нет, красивая, правда, но уж очень бойка. Александр смеялся над ним – резвым смехом молодости:
Правда, за что? А был счастлив. И не помышлял о вольности. Чьей либо – даже своей!
А младший брат, отставной полковник гвардии, имел прекрасную жену, любезную Александру Ивановну (они тогда были еще не венчаны, но – любовь, любовь!..), богатейшее имение, в котором можно заблудиться… но жил одной лишь мыслью: о вольности. Как-то за столом зашел разговор о тайном обществе. Один из гостей спросил:
– Вы говорите об обществах на пример немецкого Тугенбунда?
– Нет, – сказал младший Давыдов… – Не немецкий и не Тугенбунд… а просто
Откуда это бралось и почему?.. Все смеялись.
Этого он помнил совсем мальчиком. Увидел впервые в 19-м году, у Олениных… В тот вечер, когда впервые встретил Керн… Сколько ему было тогда? лет 15, 16? Неужто и он – опасный инсургент?..
Но, кажется, разговоры шли даже средь дворовых. Он сидел за столом, писал письмо Жуковскому – только начал (решился наконец написать).
А тут входит Алена и с места в карьер… (Он и письмо прикрыл рукой, хотя чего прикрывать? Все равно – неграмотная!)
– Правду говорят, что в Петербурге баре друг с другом передрались?
– А ты откуда знаешь?
– Да говорят в народе! Ой, кажут, страх! Пушки били, аж на улице, много крови было!..
– И тебе страшно?
– И мне. Что мы будем без бар – ежли баре передерутся?..
– Не занимайся глупостями, а?
– Что, не правда?
– Не слушай глупостей!
– Я с тобою ничего не боюсь!
– Ну спасибо! – и ткнул ее пальцем в носик. Как маленькую.
«О, люди, люди! Вы готовы быть порабощенными!» – сказал Тиберий, выходя из Сената римского. – Читайте Тацита, я вам говорю! Читайте Тацита!..
Где-то в 20-х числах января он начал писать это письмо к Жуковскому, единственному из друзей, кто был как-то близок к власти (воспитатель наследника):
«…Мудрено мне требовать твоего заступления перед государем; не хочу охмелить тебя в этом пиру. Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел – но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто же, кроме полиции и правительства, не знал о нем? о заговоре кричали по всем переулкам. И это одна из причин моей безвинности. Все-таки я от жандарма еще не ушел. Легко, может, уличат меня в политических разговорах с кем-нибудь из обвиненных. А между ими друзей моих довольно…»
Он, наконец, оформил мысль, которая долго билась под ложечкой, пока не вышла на поверхность…
Событье могло быть концом его поколения. Только и всего!
Вместе с пятью экземплярами книги стихотворений Плетнев прислал 2-й номер «Инвалида» с преуморительным объявлением от книгопродавца: «Стихотворения Александра Пушкина… Собрание прелестных безделок. Одна другой милее, одна другой очаровательнее…в магазине Сленина у Казанского моста…»
Он сперва рассердился, потом даже обрадовался. Прекрасно! пусть думают, что он – это только «безделки», нечто легковесное. Меньше будет и претензий к нему. Когда кругом «пир во время чумы», можно отговориться «безделками». Упрятать уши под колпак юродивого…
