– Вы помните пророчество Казота? – спросил Александр Пестеля в доме Михаила Орлова. Это была их вторая беседа с Пестелем – не менее важная, чем первая. – Когда я слышу, что говорят здесь юные мечтатели… И не совсем юные, – и любезно поклонился собеседнику – тот как-никак был старше его…
Портрета Казота он не знал, да и вряд ли был на Руси когда этот портрет (незначительный писатель – Казот!) – и он не мог рисовать Казота, – а Пестель давался легко, буквально в одно движение руки – хотя времени с их встречи прошло довольно много, рисунок выходил как раз к строкам…
– Разумеется, знаю, – сказал Пестель. – Я ж читал Лагарпа, как и вы!
«На буйном пиршестве задумчив он сидел…» – Эти стихи напишет другой – не Александр, – но пророчество Казота, переданное Лагарпом, будет переходить из уст в уста у русских дворян добрых несколько десятилетий. (И может, многое, что произошло потом, имело причиной своей, что об этом пророчестве как-то позабыли!) Писатель Казот за год до революции французской (1788-й) вдруг стал ворожить на парадном обеде в кругу аристократов и умников – сторонников Разума и Свободы.
«Вы зря так радуетесь! Когда революция придет – вы все погибнете!» С ним заспорили естественно, никто поверить не мог, а главное, не хотел…
– Даже могу сказать, как именно в каждом случае это произойдет! – упорствовал с неумолимостью Казот…
– «И как?..» – спросил насмешливо Кондорсе, известный математик и светский лев – не менее известный и, конечно, пылкий сторонник перемен.
– «Вы, месье Кондорсе, умрете на соломе в темнице. Счастливые события, о которых вы жадно мечтаете, вынудят вас принять яд, чтобы избежать секиры палача!» – Александр процитировал одно из пророчеств Казота.
– Смешно? Что наш государь – ученик Лагарпа?
– Обыкновенно! – сказал Пестель ровным тоном. – Обыкновенно. По-вашему, он сам, государь, не знает, что пора отменить крепостное право? Что срок давно пришел или даже вышел?
– Так почему ж он этого не делает?
– Он еще не забыл удавку на шее отца! Не без его участия накинутую, но про это помолчим. А так… Он потому и приблизил к себе Аракчеева и создал Священный союз, чтоб все вместе они мешали ему это сделать – отменить! Кажется, он хвалил ваше стихотворение о деревне?…
– Даже велел выразить благодарность…
– Вот, видите? Понимает! Помещики в большинстве не хотят и не захотят освобождения крестьян. С землей… Даже без земли! – Правда, в таком случае, это и вовсе бессмысленно. Приведет к пугачевщине…
– Вы полагаете, как многие, – подумав, добавил Пестель, – что если один раз, во Франции, вышло плохо или, скажем мягко, недостаточно хорошо, – то и в другой раз случится то же самое?.. Вот в Испании, по-моему, все выходит иначе!
– Да, пожалуй! – сказал Александр. – Пока выходит! Но Кондорсе и вправду принял яд. На грязной соломе, в тюрьме Консьержери или в какой-то другой! Дабы избежать объятий Самсона. Парижского палача.
Робеспьер никак не получался у Александра. Робеспьер почему-то выходил похожим на него самого.
Рылеев рисовался всегда легко, хоть виделись они всего-ничего, и кто-то (Бог?) помешал их встрече декабря 14-го…
Рылеев писал ему недавно: «Ты мастерски оправдываешь свое чванство шестисотлетним дворянством, но несправедливо. Справедливость должна быть виновником и действий, и самых желаний наших. Преимуществ гражданских не должно существовать, да они для Поэта Пушкина ни к чему и не служат… Будь Поэт и Гражданин…»
Он все вспоминал, как встретил попа Раевского на дороге и как тот преградил ему путь в бездну…
– Ну, это уж слишком, – возмутился кто-то.
– Почему? Это только начало!.. – сказал Казот.
