Одну книжку из присланных он подарил сразу Прасковье Александровне. Другую отложил для Анны Вульф. У нее скоро, в феврале – именины. Три других спрятал до случая… Письмо Жуковскому не клеилось, он несколько раз откладывал и переписывал. Не только потому, что не хотел, в самом деле, «охмелить» и его в этом пиру. Но «ученик-победитель» и «побежденный учитель» были разного поля ягоды. Пушкин власти не любил, это было у него в природе, невесть откуда… «Ты слишком свободный человек, – говорил ему Дельвиг в их встречу, – непонятно, откуда ты такой?..» А Жуковский, напротив, был человек власти, вот уж кто точно – «смиренный гений». Это тоже было в крови. Он хотел быть лишь поэтом… остальное – увольте! Не касалось его. Разумно, может быть?.. Александр и сам иногда почитал, что разумно (а не проще ль быть таким?). «Свободы сеятель пустынный – Я вышел рано до звезды…» Ну, рано вышел, и все, признайся!..» «Изыде сеятель сеяти семена своя…» «Паситесь, мирные народы – Вас не разбудит чести клич!..» и прочее!
Нужно ли кому-нибудь
«Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу… – но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто же, кроме полиции и правительства, не знал о нем?»
Не было еще Бальзаковой «Шагреневой кожи», но у Александра это сравнение мелькало само по себе, он чувствовал, как надежда его
«Но кто же, кроме полиции и правительства, не знал?… о заговоре кричали по всем переулкам. И это одна из причин моей безвинности…»
Он все вспоминал, как чуть не выехал в Петербург перед 14-м… Уже отправился было, уже в дороге. Остановил отец Раевский со своей личной бедой или радостью. Кто-то охранял его, Александра, стоял за ним. Может, Бог?
«Все-таки я от жандарма еще не ушел…» Легко, может, уличат меня в политических разговорах с кем-нибудь из обвиненных. А между ими друзей моих довольно…»
Но пока Пятая глава постепенно заселяла пространство души, отвоевывая себе место, которое покинула трагедия… Где рисовались еще тени Марины Мнишек в паре с казаком Заруцким и несчастного ребенка Лжедмитрия, которого сбросили на камни наши чадолюбивые соотечественники… и вертелись в голове мысли о другой трагедии, в которой Сальери отравляет Моцарта. Но на этом месте вырастал теперь остов Пятой…
Он приблизился к тому, к чему долго не рисковал подойти. Вся Четвертая глава с отступлением о женщинах, которое он потом станет печатать отдельно, а в тексте сделает пропуском, пропущенными строфами, станет предмостьем к этой ссоре героев его, которую он давно предчувствовал и знал, что она грядет, но к которой приступить не решался. Ибо давно уже случилось такое, чего он не предполагал, начиная роман. Зачин был с иронии, с некой сторонней насмешки над поколением, которое прожигает жизнь и когда-нибудь окончит ее, ничего не свершив… но потом, внутри романа, начал его еще раз и потом начинал еще раза два или три, усложняя и перетрактовывая героя, – так, что, в конце концов, герой стал им самим, как Ленский был им самим – ранней поры надежд… И он не заметил, как придал разочарованному герою тоску по былым надеждам, и два человека стали двумя разными возрастами или ипостасями одного: его самого. Он понял, что должен написать смерть одной любви – Ленского, чтоб возродилась способность к любви другого. И все запуталось вконец, а тут еще – печальный и кровавый декабрь – восстание в Петербурге и на юге, – и история любви, ее жизни и смерти, как-то невольно стала впадать тихой речкой в пучину политических страстей, которых суть тоже в поединке любви и смерти.
«Все-таки я от жандарма еще не ушел…»
Он писал и рисовал одновременно. И каждый рисунок вторгался в текст или что-то говорил вместе с текстом. Был, несомненно, связан с ним таинственным узлом.
Портрет Мирабо… Это Мирабо бросил посланцам короля: «Мы пришли сюда по воле народа, и удалить нас отсюда можно только силой штыков!» И это прах Мирабо сперва внесут торжественно в Пантеон лучших людей Франции, а потом столь же торжественно выкинут оттуда. В чем смысл трудов наших и наших надежд?..
