Кюхельбекер, благодаря его немецкому носу, давался совсем легко (портрет). 6 декабря Александр писал ему: «Нужна ли тебе моя критика? Нет! не правда ли? все равно; критикую… О стихосложении скажу, что оно небрежно, не всегда натурально… выражения не всегда точно русские, напр.: «слушать
Все равно, Кюхля уже ничего не исправит. «Погиб в деле», как сказано официально.
«Вам, г-н Мальзерб, и вам, г-н Байи, на гильотине отрубят голову! Хоть вы, г-н Байи, еще успеете стать до того первым мэром революционного Парижа. С чем вас и поздравляю!..»
– Ну, это уже – легенда, – возразил Пестель, – про Байи Казот точно не сказал – он не знал!..
И Александр тогда согласился легко… Сейчас он пытался нарисовать Дельвига, а потом еще кого-то: совсем юного и с длинными волосами. Он знал, что рисует Шенье… и в его лице Кюхлю. Или наоборот.
– Но если государь не освобождает крестьян лишь потому, что боится нынешних владельцев и их сопротивления…. Почему то же самое не грозит вам? После революции – пусть и успешной?..
– Грозит, конечно! – ответил Пестель с редкой невозмутимостью. – Разумеется, грозит! Но мы установим диктатуру закона. На десять лет, примерно. Больше не надо. Чтоб пресечь всякую попытку реванша со стороны бывших владельцев. Власть армии революции!
«Нет-нет! – возразила красавица – герцогиня де Граммон. – Я вам не верю. Это слишком мрачно! И вообще – это все – затеи мужчин. Нас, женщин, это касаться не может!.. Женщин давно уже не в казнят в Европе!» (У нее была восхитительная уверенность, что ее неотразимость и кокетство будут действенны всюду и даже на эшафоте.)
«Должен вас огорчить! – сказал ей Казот. – Тогда казнить будут женщин тоже. И много. Вам, герцогиня, уготована гильотина. Как многим другим дамам. Очень многим. Вам не позволят даже в последний момент иметь при себе духовника!.. Тогда перестанут позволять духовникам провожать осужденных к эшафоту!»
– О-о! Целых десять лет? – сказал Александр Пестелю. – Пожалуй, я боюсь. Я не согласен! За десять лет тот, в чьих руках власть, хоть и революционная… успеет привыкнуть. Как привыкает всякий самодержец. А такую привычку трудно отменить! И мы вернемся туда же, откуда пришли. Не обижайтесь, даже вы можете привыкнуть!.. Не опасаетесь? Самого себя?
– Опасаюсь! – кивнул Пестель. – Потому и… уверяю вас… как только мой народ примет законы революции – я уйду.
– Куда? – позвольте спросить?
– С политической арены!
– А что вы станете делать без нее? Писать мемуары? Вы слишком активный человек. Не верю.
– Почему? Женюсь. Уйду в частную жизнь. Буду воспитывать детей. Надеюсь, мне удастся – не хуже, чем Лагарпу.
– А вы считаете, что Лагарпу плохо удалось?
– Да. Плохо! – Буду жить в имении.
– Вы забыли, что имений тогда не будет! Или может не быть! Вы их отнимете.
– Ну уйду в монастырь!
И смеялись оба, долго смеялись. В самом деле, вышло смешно.
Говорят, король Людовик сказал палачу Самсону на эшафоте: «Все мешала власть короля, власть короля мешала… А теперь чья власть – республики? Нет, на самом деле, это – твоя власть, Самсон!»
Впрочем, все слухи. Кто знает, что они говорили друг другу?
Теперь Александр вспоминал – привел он тогда это Пестелю эти слова Людовика или лишь собирался привести?..
Жуковскому он в итоге написал: «Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу. С ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня, мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мной правительства etc.»
И завершал письмо с редкой открытостью…
«Итак, остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве. Вот они.
В Кишиневе я был дружен с маиором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым.
Я был масон в Кишиневской ложе, т. е. в той, за которую закрыты в России все ложи.
Я наконец был в связи с большею частию нынешних заговорщиков.
Письмо это не благоразумно, конечно, но должно же доверять иногда и счастию.
Прости, будь счастлив, это покаместь первое мое желание. Прежде чем сожжешь, покажи Карамзину…»
Ответа не последовало.
