Александр вошел в прихожую. Алена мыла пол, оборотившись к нему задом и подоткнув подол, сильно развалив ноги в стороны. Он остановился, как перед видением. Длинные струи воды, разлитой по полу, устремлялись ей навстречу, обтекая толстые крестьянские пальцы ног, которые неизвестно как произросли на такой длинной узкой стопе. Ну, правда, Форнарина моет пол в мастерской Рафаэля…
Он стоял минуту, больше, потом она подняла голову: «Не смотрите так, барин, я стесняюсь!»
Он дернул плечами и прошел к себе. Вроде, чего стесняться уже?.. Всякую видел. Но, впрочем… Лукреция боялась даже мертвой выглядеть некрасиво. Овидий это понимал. Женщина – другая природа! Что им снится в снах?..
Он подвинул первый попавшийся листок на столе и записал:
Получил, наконец, письмо от Дельвига и дал волю чувствам.
«Насилу ты мне написал – и то без толку, душа моя! Вообрази, что я в глуши ровно ничего не знаю, переписка моя отовсюду прекратилась, – а ты пишешь мне, как будто вчера мы целый день были вместе и наговорились досыта…»
Разумеется, он мог бы понять, что друг не зря пишет так и осторожность естественна в данных обстоятельствах – не только Александровых, но в обстоятельствах всех! – и, слава Богу, что вообще Дельвиг взялся за перо, но… он был бы не он, если б принимал во внимание такие вещи.
«Конечно, я ни в чем не замешан, и если правительству досуг подумать обо мне, то оно в том легко удостоверится. Но просить мне как-то совестно, особенно ныне; образ мыслей моих известен».
Странно это
В конце письма он «ждет с нетерпением решения участи несчастных» и «твердо надеется на великодушие молодого нашего царя».
На самом деле… Пушкин – человек Провидения и рассчитывает только на Провидение. С этим связана полная алогичность его писем.
Он прекрасно знает, что друзья сию минуту, при всем желании, ничего не могут сделать для него, но винит только их. Женитьбу Дельвига, например… «Долгое твое молчание великодушно извинял твоим Гименеем».
Он клянется себе, что никогда не женится и уж точно никогда не будет в связи ни с одной светской дамой. –
–
Он чувствовал, что сон Татьяны не удастся ему. Слишком плохое настроение! А девичий сон… Почему? Он хотел видеть сон другим. Надеялся, что будет походить на его собственную «Сцену из Фауста». Наброски к замыслу… Ленский – Фауст, Онегин – Мефистофель. Чтоб даже Смерть была среди действующих лиц. И играла в карты. Вот в эту сцену ввести и Ленского, и Онегина. И сама Смерть распорядится жизнью Ленского. Он хотел использовать строки, давно соблазнявшие его и тоскующие в черновиках (дивные строки – то есть ему казались дивными!).
Но… Он не мог нагрузить при всем желании провинциальную барышню тяжестью темы «Фауста», даже переосмысленной. Да он и помнил хорошо завет Байрона – никогда не спорить с Гете. Не пытаться. Такой сон не мог родиться на пуховой подушке и при шелковом пояске, переброшенном через спинку стула…
Возникло нечто промежуточное. А промежуточных решений, неявных, он в искусстве не терпел. Выходил не сон, а сказка.
Почему у Татьяны «холодная краса», и где об этом сказано еще в романе? Нигде. Неизвестно. Но Татьяна была образ его страны, а страна всегда была для него «зимней», хоть в ней и бывало лето. Даже в его любви к югу было чувство «зимнего человека», который жадно пьет солнце и тепло, ибо знает, что ему предстоит вернуться к холоду…
