Этим пасмурным утром, стоя перед большим зеркалом во весь рост, она изящным движением рук воздела на свою рыжеволосую голову витиеватую золотую корону, украшенную прямоугольными чёрными агатами. В это время Билгелик-хатун, личная служанка госпожи, застёгивала мелкие пуговицы её чёрно-синего шёлкового платья.
— Зеррин Султан ещё на занятиях?
— Да, госпожа, — ответила Билгелик-хатун, закончив с пуговицами. — Я заберу её и приведу в покои, как только слуги сообщат о том, что её занятия закончились.
Кивнув ей, Гюльхан Султан обернулась на вошедшую в опочивальню Джихан-калфу, которая, склонив голову, поклонилась.
— Султанша.
— Я тебя ждала всё утро, — раздражённо отозвалась та, и её синие глаза горели недовольством. — Где ты пропадала?
— Разбиралась с учётными книгами. Много дел накопилось…
Подойдя к низкому круглому столику, Гюльхан Султан взяла с него скрученное письмо, скреплённое печатью, и передала его Джихан-калфе.
— Это моё письмо для Лалы Ферхата-паши. Из-за этой беременности Айсан-хатун приходится врать ему о том, что она серьёзно заболела и не в состоянии выйти замуж.
— Я передам, — обязалась калфа, кивнув и пряча письмо за ворот своего строгого серого платья.
— Если так не удалось избавиться от неё, то я найду другой способ, — прошипела Гюльхан Султан, обратив свои синие глаза к камину, в котором полыхало оранжевое пламя. — Я не позволю кому-то ссорить меня с сыном!
Джихан-калфа и Билгелик-хатун из-за её горячих слов, переполненных негодованием, напряженно переглянулись.
— Ты отказалась мне помочь, Джихан, — продолжала говорить госпожа, взглянув на калфу. — Потому мне пришлось прибегнуть к помощи Билгелик-хатун.
— Что? — изумлённо переспросила та, взглянув на служанку.
Гюльхан Султан, ухмыльнувшись, подозвала поближе к ним напряжённую Билгелик-хатун.
— Расскажи о том, что ты должна сделать.
— Я должна подмешать яд в лекарства Айсан-хатун, которые ей пропишет лекарша по настоянию Гюльхан Султан, — монотонно проговорила Билгелик-хатун, видимо, выучив фразу наизусть.
Джихан-калфа от услышанного нахмурилась, качая головой.
— Прошу вас, госпожа, не торопитесь. Айсан-хатун родит ребёнка, так отравим её. А шехзаде Сулейману скажем, что при родах умерла.
— Нет, — отрезала Гюльхан Султан, недобро сверкнув синими глазами. — Она умрёт этой ночью, и мы покончим со всем этим. Моему сыну сообщим, что она умерла при выкидыше.
— Зачем же убивать всех, кто вам не нравится, госпожа? — непонимающе воскликнула Джихан-калфа.
— Ты смеешь перечить мне? — надменно вскинула подбородок та. — Я думала, что ты верна мне.
— Я верна вам. Но, если подумать, Айсан-хатун и не пытается противостоять вам. Да и разве может какая-то рабыня сравниться с вами? Быть может, по-другому усмирим её?
— И что же ты предлагаешь? — без особого энтузиазма поинтересовалась рыжеволосая султанша.
— Вспомните, что вы сами избрали её и даровали ей надежду. Если она снова захочет служить вам, то перестанет представлять угрозу. Будет делать лишь то, что вы прикажете. Да и поможет вам примириться с шехзаде Сулейманом.
— С чего бы ей снова пожелать служить мне?
— Вы сами её оттолкнули после той драки в гареме и сами обозлили её, — говорила Джихан-калфа, чувствуя на себе твёрдый взгляд султанши. — Вызовите её к себе, поговорите. Пусть она поймет, что вы сожалеете о недопонимании, возникшем между вами.
— Я буду выражать сожаления какой-то рабыне? — усмехнулась Гюльхан Султан, но взгляд остался серьёзным.
— Порой приходится идти на хитрость, дабы добиться желаемого. Так или иначе, Айсан перестанет представлять угрозу, гарем снова вернётся под ваш контроль, а шехзаде Сулейману не останется поводов ссориться с вами. Ради всего этого можно и выразить ложные сожаления, и улыбаться какой-то рабыне.
Гюльхан Султан, нахмурившись в настигшей задумчивости, замолчала.
Дворец санджак-бея в Манисе. Комната Айсан-хатун на этаже фавориток.
Сидя на тахте, Айсан-хатун склонилась над желтоватой бумагой, лежащей у неё на сложенных коленях. Пальцы, сжимая белое перо, вырисовывали на ней пока что-то неясное, но проглядывались черты человеческого лица. Мужского приятного лица.
Прошло всего несколько дней, а она ощутила неясное щемящее чувство в груди, прежде её не беспокоившее. Тоска. Боясь забыть лицо того, по кому она тосковала, Айсан часто рисовала по памяти образ Сулеймана на бумаге, благо к рисованию у неё с детства был особый талант.
Послышался скрежет открывающегося замка, и, испуганно вздрогнув, Айсан спешно спрятала рисунок под подушку. В комнату вошла, видимо, лекарша с сундучком в руках. За ней следовала Джихан-калфа.
— Что такое? — насторожилась Айсан, готовясь к худшему.
— Лекарша осмотрит тебя и выпишет необходимые отвары. Не переживай.
— Отвары? — переспросила Айсан, поднявшись с тахты и в оберегающем жесте положив руку на свой живот. — Отравить меня хотите и избавиться от ребёнка?
