— Не-а, как обычно, — тихонько смеётся Доктор. — Просто хочу вернуть свою старую добрую ТМД, которая никогда и ничего не боялась.
— Ошибаешься, — отвечаю. — Я всегда ужасно боялась. И тебя, и твоих союзников, и того, что вытворяла.
— По тебе было незаметно, — отвечает он. — Вот человечность порой и сквозь поликарбид светила, а трусости никакой и никогда не было.
Убила бы.
Растираю слёзы и сопли ладонью по щекам, так как больше уже некуда их девать. Платок мокрый, рубашка и воротник тоже.
— Ненавижу свои атавистические порывы. Особенно за такие моменты, как сейчас. Я высшее существо и не должна показывать чувства, тем более рядом с врагами.
— А я обожаю твои порывы, — отвечает Хищник. — Жаль, что они быстро заканчиваются, и ты снова запираешься в поликарбидных инструкциях, правилах и параграфах. Знаешь, я вначале даже думал, что тебя когда-нибудь прорвёт на перестройку взглядов, и ты для своего народа станешь чем-то вроде Ментора — если, конечно, знаешь, кто это.
Я киваю. Ой, не к добру он упомянул эту тварь. Уже выучила, что если у нас с Доктором мысли сходятся, то это всё к чему-то.
— Но потом, — продолжает он, — я вспомнил, на что походила империя Ментора. Я, конечно, всё это время в плену на Спиридоне просидел, но слышал, что хрен редьки оказался не слаще. Может, и к лучшему, что ты не пошла этой дорожкой.
Дорожкой… У меня вообще никаких дорожек не осталось, одни сплошные тупики. И от этой мысли слёзы опять рекой льются. Контроль потерян.
— Ну же, Тлайл. Ты же сильная, — Хищник крепко берёт меня за плечи, отодвигает и заглядывает в лицо. — Я знаю, что ты всё можешь, когда захочешь, — потом бормочет в сторону, — не думал, что скажу такое… — и снова обращается ко мне, — Ты же далек. Ну так и будь им.
Угу, сумасшедший далек в расклеившихся эмоциях, поржать. Когда-то я за такое Дельте по физиономии врезала от души, а теперь вот сама… никакущая. И никакие пинки меня не вылечат. Да и не станет рыжий меня бить.
Доктор уверенно встряхивает мою безвольную тушку:
— Как же твой любимый принцип «захватывать и разрушать»? Где твоё мотивирующее «уничтожить»? И вообще, куда делся маленький скверный далек, которого всегда придушить хотелось?
— Кончился, — хлюпаю я и внезапно захожусь очередной порцией рыданий. Ну чего пристал? Не могу я больше. Просто не могу. Вот, значит, как ломаются под обстоятельствами. В конце концов, я никудышный, но далек. А они, как верно заметил Хищник, спекаются в нестандартной ситуации.
Рыжий прекращает меня тормошить, лишь утыкает в себя и похлопывает по спине.
Наконец, слёзы иссякают, но легче не делается, словно я растратила все остатки сил на террорконов рёв. Внутри пусто, я выгорела. И такая слабость, что даже конечностями пошевелить не могу.
— Вот что я тебе хочу сказать, — шепчет Доктор очень серьёзно, — я этого точно ни одному далеку ещё не говорил, ты первая…
Я его перебиваю, бормочу, сбиваясь на редкую икоту:
— Брось. Нечего говорить. Всё, что можно, мы друг другу давно сказали. Успокоюсь и буду делать, что должна.
На этом силы и слова кончаются в принципе. Мир вокруг серый, пресный и равнодушный. Ничего мне не надо. Всё равно. Хочу ни о чём не думать и ничего не делать. Никуда не бежать, никого не спасать, просто не шевелиться, пока не умру или пока за мной не придут те, кому очень нужно демат-оружие.
Я устала бороться.
В конце концов, я просто устала.
Тёплое дыхание касается чёлки. Я узнаю это прикосновение. Когда-то его ощутила моя внешняя броня, но тогда это сделала Ривер Сонг — поцеловала меня в макушку. И теперь, наобщавшись с низшими видами, я даже знаю определение этого жеста — «по-матерински». Вот и Доктор поцеловал меня так же, как старший младшего, по-отечески, без какого-либо подтекста, словно попытался передать часть своей силы.
И что самое невероятное, в ответ на этот жест внутри меня что-то слабо дёргается, как едва заметный электросигнал в плате, казавшейся мёртвой и негодной.
Широкая мосластая ладонь придвигается к моей руке, словно для рукопожатия или чтобы помочь подняться. Тихий знакомый голос произносит мне в самое ухо четыре слова, словно клянётся в чём-то неведомом, но обязательно хорошем.
Фраза, которую я точно никогда не ожидала услышать, заставляет меня замереть неподвижно, напрочь обрывая истерику, погружая в изумлённый шок.
Доктор… Он действительно это сказал. Мне. Те слова, с которых, согласно нашим данным, всегда заваривается какая-нибудь каша с выносом тел и непременной победой в итоге. После которых непременно кто-нибудь умрёт, и я даже знаю, кто это будет. Это буду я.
Вдруг понимаю, что слёзы высохли. Как безумная, смотрю в зелёно-карие знакомые глаза, в которых нет ни одной привычной маски, лишь спокойствие, мудрость и уверенность. Почти как у Императора, только без рентгеновских лучей. И как-то сама собой кладу руку в протянутую ладонь.
Да. Он действительно произнёс те самые слова, с которых начинается путь. Короткий, головокружительный, сумасшедший, но непременно вдвоём.
Я больше не одна.
«Верь мне. Я — Доктор».
====== Сцена тридцатая. ======
