При этом О-Ёнэ смотрела на серебряную луну с облупившимися краями и едва различимые на фоне ширмы стебли тростника с видом полнейшего недоумения, как, дескать, могут люди дорожить подобной вещью. Но сказать об этом мужу прямо О-Ёнэ не решалась, лишь однажды как бы вскользь спросила:
– Неужели это и в самом деле ценная картина?
Тут Соскэ впервые рассказал О-Ёнэ про Хоицу. Точнее, не рассказал, а передал то, что некогда слышал от отца и помнил довольно смутно. Что же до истинной ценности картины и подробностей истории Хоицу, то тут он ничего определенного сказать не мог. Но для О-Ёнэ этих сведений оказалось вполне достаточно, чтобы решиться на не совсем обычный для нее поступок, в особенности когда она присовокупила к ним разговор с мужем на прошлой неделе. И вот в тот самый день, когда дождь наконец перестал и лучи солнца залили сёдзи в столовой, она накинула поверх кимоно не то шаль, не то шарф какого-то неопределенного цвета и вышла из дому. Пройдя квартала два, О-Ёнэ свернула на улицу, по которой ходил трамвай, и подошла к довольно большому магазину подержанных вещей, помещавшемуся между булочной и лавкой, где продавали сушеную рыбу и сушеные овощи. Когда-то О-Ёнэ купила здесь складной обеденный столик. Отсюда же Соскэ принес железный чайник, который жил у них и поныне.
Спрятав руки в рукава кимоно, О-Ёнэ остановилась и увидела все те же новенькие железные чайники и множество хибати, которые были как раз к сезону. Ни одной антикварной вещи, если не считать какой-то странный предмет, висевший против входа и очень похожий на щит черепахи, а под ним длинное желтое буддийское кропило из конского волоса, меха белого медведя и пеньки. Еще было выставлено несколько полок для чайной посуды из сандалового дерева, сделанных до того плохо, что в любой момент они могли покоробиться. Но О-Ёнэ в таких вещах мало что смыслила. Зато она убедилась, что ни одной ширмы или какемоно здесь нет, и вошла внутрь.
Шла сюда О-Ёнэ с единственной целью, чтобы хоть за какую-нибудь цену сбыть ширму. У нее был некоторый опыт в такого рода делах, полученный еще в Хиросиме, и она без особых усилий завела разговор с хозяином, мужчиной лет пятидесяти со смуглым лицом и впалыми щеками. Надев очки в черепаховой оправе, огромные и потому кажущиеся забавными, он читал газету, грея руки над бронзовым с шероховатой поверхностью хибати.
– Что ж, схожу посмотрю, – сразу согласился хозяин, правда, без особого интереса, чем несколько разочаровал О-Ёнэ. Тем не менее она повторила свою просьбу, хоть и не питала на этот счет никаких иллюзий.
– Ладно, приду, только позднее. Приказчик ушел, не на кого оставить лавку.
Небрежный тон, каким это было сказано, вселил в душу О-Ёнэ сомнение: придет или не придет? В одиночестве, как обычно, она съела свой немудреный обед, но не успела позвать Киё, чтобы та убрала посуду, как услыхала громкое: «Можно войти?» Старьевщик сдержал свое обещание. О-Ёнэ провела его в гостиную и показала ширму. Приговаривая «так, так», он водил рукой то по краям ширмы, то по ее тыльной стороне.
– Ну, если она вам не нужна… – Старьевщик замолчал, словно бы размышляя, а потом сказал: – За шесть иен возьму, пожалуй.
Цена показалась О-Ёнэ подходящей, но она решила прежде поставить обо всем в известность Соскэ, тем более что ей теперь была известна история ширмы. Услыхав, что О-Ёнэ хочет советоваться с мужем, старьевщик, уходя, сказал:
– Ладно, госпожа, раз уж я здесь, набавлю еще иену, разорюсь. Соглашайтесь, а то не избавитесь от своей ширмы.
Тогда О-Ёнэ с замиранием сердца решительно возразила:
– Но ведь это Хоицу!
– Хоицу сейчас не в моде, – невозмутимо парировал лавочник, в упор глядя на О-Ёнэ, и сказал на прощанье: – Что же, посоветуйтесь еще.
О-Ёнэ слово в слово передала мужу разговор с лавочником, а затем простодушно спросила:
– Продадим?
В последнее время у Соскэ то и дело возникали какие-то нужды. Но он до того привык во всем себе отказывать, что и мысли не допускал попытаться добыть хоть какие-то средства сверх заработка и хоть немного отдохнуть от постоянных лишений и забот. И сейчас, выслушав О-Ёнэ, Соскэ был просто поражен сметливостью жены, хотя и сомневался в необходимости такого шага. На вопрос, как она сама считает, О-Ёнэ ответила, что совсем неплохо выручить сейчас чуть ли не десять иен, тогда, по крайней мере, можно будет купить не только ботинки для Соскэ, но еще и отрез недорогого шелка. Соскэ подумал, что это и в самом деле неплохо, но сама мысль расстаться с ширмой, которой так дорожил отец, ради каких-то там ботинок и отреза шелка казалась чудовищной. И Соскэ сказал:
– Продать ширму, разумеется, можно. Все равно девать ее некуда. Но без новых ботинок я могу пока обойтись. Было плохо, когда непрерывно лил дождь. А теперь погода наладилась.
– Но если опять зарядят дожди?
Соскэ молчал, он не мог гарантировать навечно ясную погоду. Молчала и О-Ёнэ, не решаясь сказать, что нельзя откладывать продажу ширмы до ненастных дней. Муж с женой переглянулись и оба засмеялись.
– Может быть, лавочник мало дает? – после паузы спросила О-Ёнэ.
