Эти короткие разговоры сблизили О-Ёнэ и Короку. Теперь он даже мог обратиться к ней с просьбой починить ему хаори. И когда О-Ёнэ зашивала распоровшийся по шву рукав, Короку садился неподалеку, сосредоточенно следя за ее пальцами. Будь на его месте муж, О-Ёнэ работала бы молча, но с Короку она старалась вести разговор, опасаясь, как бы он не обиделся. Чаще всего Короку говорил о своем будущем, внушающем ему тревогу. Раза два О-Ёнэ его утешала:
– Вы ведь еще молоды, Короку-сан. У вас все впереди. Вот брат ваш другое дело. Ему уже не на что надеяться.
Как-то она спросила Короку:
– Разве Ясу-сан не говорил, что он поможет и в будущем году все образуется?
– Хорошо, если его планы осуществятся, – с несколько растерянным видом ответил Короку. – Но я все чаще в этом сомневаюсь и почти не надеюсь на его помощь. Ведь провалилась же его затея с рыболовецкими судами.
Глядя на унылый вид во всем разуверившегося деверя, О-Ёнэ вспоминала, с каким недовольством, с каким глухим раздражением он приходил домой, когда бывал навеселе. Смешно и жалко было на него смотреть. И О-Ёнэ не раз участливо ему говорила:
– Были бы у мужа деньги, он непременно помог бы вам.
Как-то холодным вечером Короку ушел, закутавшись в накидку, но в девятом часу вернулся с белым продолговатым пакетом и сказал, что по дороге от Саэки купил гречневой муки, подумав, что в такой холод гречневые клецки будут весьма кстати. Пока О-Ёнэ кипятила воду, Короку усердно чистил сушеного тунца, изъявив желание приготовить рыбный суп.
Между прочим, Короку сообщил, что в семье тетушки новость – женитьбу Ясуноскэ отложили до весны. Вскоре по окончании университета Ясуноскэ сделал предложение, и к тому времени, когда Короку вернулся со взморья, сватовство уже почти состоялось. Под этим предлогом тетка, собственно, и отказала Короку в помощи. Однако точно Соскэ ничего не знал, так как формального извещения ему не присылали, лишь от Короку он слышал, что свадьбу как будто собираются праздновать в этом году. От Короку же он узнал, что невеста, дочь служащего одной фирмы, человека весьма состоятельного, окончила прослывшую аристократической женскую гимназию в Токио и что у нее много братьев. И видел ее, правда, на фотографии, тоже только Короку. Когда однажды О-Ёнэ спросила, хороша ли собой девушка, Короку ответил, что, пожалуй, хороша.
В этот вечер, пока варились клецки, О-Ёнэ, Соскэ и Короку обсуждали вопрос о том, почему отложена свадьба. О-Ёнэ считала, что из-за неблагоприятного расположения звезд, Соскэ – что из-за недостатка времени: до конца года оставалось совсем немного. Один лишь Короку высказал необычное для него сугубо житейское соображение:
– Скорее всего, дело упирается в деньги. Семья невесты, говорят, живет на широкую ногу, и тетке за ними никак не угнаться.
О-Ёнэ стала прихварывать глубокой осенью, когда листья клена покраснели и сморщились. Исключая то время, когда О-Ёнэ жила в Киото, ни в Хиросиме, ни в Фукуоке она ни дня не чувствовала себя вполне здоровой, и нельзя было сказать, что возвращение в Токио повлияло на нее благотворно. Скорее, ей был вреден климат родных мест, так сильно она одно время страдала.
Но постепенно состояние ее несколько улучшилось, и причин для тревоги у Соскэ стало гораздо меньше. Он спокойно ходил на службу, а О-Ёнэ, проводив его, весь день хлопотала по хозяйству. И когда глубокой осенью, принесшей ледяной ветер и иней, О-Ёнэ снова почувствовала недомогание, она не очень огорчилась, даже не сказала об этом мужу, когда же он сам заметил в ней перемену и посоветовал обратиться к врачу, отказалась.
Как раз в это время к ним переехал Короку. Соскэ очень не хотелось обременять и без того слабую здоровьем О-Ёнэ, но обстоятельства оказались сильнее его, и ему пришлось смириться. Единственное, что ему оставалось, это дать жене бесполезный совет беречь себя и не волноваться. «Все будет хорошо», – засмеялась в ответ О-Ёнэ.
После этих слов Соскэ окончательно потерял покой. Но как ни странно, с переездом Короку О-Ёнэ даже приободрилась, видимо, потому, что прибавилось хлопот, и теперь со всем усердием, на какое только была способна, ухаживала за мужем и деверем. Не в пример Короку Соскэ все это хорошо понимал и, исполненный благодарности, боялся лишь, как бы волна душевной энергии не захлестнула О-Ёнэ, не ухудшила ее здоровья.
Так оно, к несчастью, и случилось. В один из декабрьских дней, когда над землей свинцовой тяжестью нависло небо и холодное ненастье угнетало душу, сжимая руками измученную голову, О-Ёнэ с трудом поднялась после бессонной ночи и стала хлопотать по хозяйству. Каждое движение отдавалось в мозгу легкой болью, и все же днем О-Ёнэ было легче, нежели ночью, когда все мысли были сосредоточены на этой боли.
