Дождавшись О-Ёнэ, братья принялись за еду. Соскэ рассказал о своей встрече с Сакаи, сообщив, что хозяин купил у того лавочника в больших очках ширму Хоицу. Выразив удивление, О-Ёнэ некоторое время смотрела на мужа, а потом заявила:
– Я уверена, что это наша ширма.
Молчавший до сих пор Короку наконец понял, в чем дело, и спросил:
– За сколько продали?
Прежде чем ответить, О-Ёнэ быстро взглянула на мужа. После ужина Короку сразу ушел к себе, а Соскэ вернулся к котацу. Немного погодя пришла погреться у очага и О-Ёнэ. Потолковав, супруги решили, что в субботу или воскресенье следовало бы сходить к Сакаи посмотреть ширму.
В воскресенье Соскэ, по обыкновению, долго нежился в постели, что можно было позволить себе всего раз в неделю, и полдня прошло впустую. О-Ёнэ пожаловалась на головную боль и с унылым видом села у хибати. Соскэ подумал, что будь маленькая комната свободной, О-Ёнэ могла бы уединиться и отдохнуть, а теперь там Короку. Получалось так, что у О-Ёнэ отобрали ее единственное прибежище. И Соскэ чувствовал себя очень виноватым перед нею.
Он посоветовал жене постелить в гостиной и лечь, если ей нездоровится, но О-Ёнэ стеснялась. Тогда он сказал, что сам устроится возле котацу, и велел Киё принести его в гостиную вместе с ватным одеялом.
Короку ушел, когда Соскэ еще лежал в постели, и не показывался, однако Соскэ ни словом о нем не упоминал. Он жалел О-Ёнэ и не хотел с ней заговаривать о брате, догадываясь, что это ей неприятно. Вот если бы жена сама пожаловалась на деверя, он мог бы либо выбранить ее, либо утешить.
Наступил полдень, но О-Ёнэ все не вставала. Подумав, что сон ей полезен, Соскэ тихонько вышел на кухню, сказал Киё, что сходит к Сакаи ненадолго, накинул на кимоно короткую крылатку, из которой виднелись рукава кимоно, и вышел из дому.
Возможно, потому, что в комнате было мрачно и уныло, очутившись на улице, Соскэ вдруг почувствовал себя легко и бодро. Каждой клеткой своего тела, каждым мускулом, упруго сопротивлявшимся холодному ветру, он с наслаждением ощущал зимнюю живительную свежесть. И он подумал о том, что О-Ёнэ все время сидит в четырех стенах и что необходимо, как только наладится погода, свезти ее за город подышать свежим воздухом.
Едва войдя в ворота дома Сакаи, Соскэ заметил в просветах живой изгороди, отделявшей парадный вход от черного, что-то красное, чересчур яркое для зимнего времени, и, движимый любопытством, решил посмотреть, что бы такое это могло быть. Приблизившись, Соскэ увидел прикрепленный к веткам боярышника ночной халат для куклы, с пропущенной из рукава в рукав тонкой бамбуковой палочкой. Все было сделано с похвальной аккуратностью, столь удивительной для маленькой шалуньи. Соскэ, никогда не имевший детей, долго смотрел на красный кукольный халатик, сушившийся на солнце, и ему вспомнилась красная подставка с пятью куклами-музыкантами, подаренная отцом с матерью младшей сестренке, фигурное печенье и сакэ, неожиданно оказавшееся вместо сладкого горьким…[20]
Пока Соскэ ждал, когда Сакаи пообедает, из соседней комнаты до него донеслись голоса девочек, и Соскэ снова вспомнил о кукольном халатике. В это время фусума раздвинулись, горничная принесла чай, и Соскэ заметил устремленный на него взгляд двух пар огромных глаз. Когда же горничная снова появилась, неся хибати, за спиной у нее мелькнули еще какие-то детские лица. Каждый раз, как раздвигались фусума, Соскэ казалось, будто он видит все новых и новых детей, и он никак не мог определить, сколько же их у хозяина. Но это ощущение возникло, пожалуй, потому, что видел он этих детей впервые. Потом горничная ушла и больше не показывалась. Тут фусума чуть-чуть раздвинулись, и к щелке приникли черные озорные глаза. Соскэ стало весело, и он поманил рукой. Но в тот же миг фусума плотно закрылись и раздался дружный смех. Немного погодя Соскэ услышал:
– Сестрица, давайте поиграем в папы и мамы.
– Давайте. Только в европейцев. – Это был уже другой голос, видимо, старшей сестры.
– Тосаку-сан, – продолжал тот же голос, – будет, как всегда, отцом, и мы будем звать его по-английски «папа», а Юкико-сан – будет матерью, и мы будем звать ее «мама». Поняли?
– «Мама». Ой, как смешно! – Кто-то весело рассмеялся.
– А я как буду по-английски? Я ведь всегда бабушка. Значит, и бабушку надо называть по-английски.
– Бабушку можно звать «баба», – раздался голос старшей сестры.
Затем они повели такой разговор: «Извините, можно к вам?» – «Откуда изволили приехать?» «Динь-динь-динь» – подражал кто-то телефонному звонку. Соскэ было весело и интересно.
Послышались шаги, видимо, из внутренних комнат пришел Сакаи:
– Вы что расшумелись? Ну-ка, марш отсюда! Ведь у нас гость.
– Не хочу-у, пап… Купи большую лошадь, тогда уйду.
Это сказал совсем маленький мальчик. Он с трудом выговаривал слова, что особенно позабавило Соскэ.
Пока хозяин усаживался, извиняясь, что заставил Соскэ ждать, дети ушли в дальние комнаты.
– Как у вас весело, – с восхищением сказал Соскэ. Однако Сакаи истолковал его слова как любезность и, словно бы оправдываясь, возразил:
